Соня. Степная упрямица. Часть 1/3
Соня. Степная упрямица. Часть 1/3 Октябрь 1918 года. Соня стояла над двумя свежими могилами в саду, перед самым сараем. Отец просил похоронить их здесь, поближе к дому, чтобы и после смерти видеть, как живут дети. Сказал — и затих. А через три дня ушла мать. Тихо, отвернувшись к стене, будто не хотела тревожить. Девочка сама обмыла обоих. Сама сшила саваны из старых простыней — иголка выскальзывала из пальцев, стежки ложились криво, но никто не поправил. Сама выкопала могилы: сначала отцу, потом, через три дня, матери. Соседи с ближайшего села, прослышав про чахотку, близко не подходили, и Соня их не винила. У них свои дети. Рядом, нагнув голову, стоял шестилетний Олег. Он держал на руках Машеньку, закутанную в материн платок. Девочке только исполнился год, она не понимала, отчего так тихо в доме и почему мама не встаёт к зыбке. Олег шмыгал носом, но не плакал. После похорон Соня строго сказала ему: «Рёвом не поможешь. Надо жить». И стали жить. Первое утро после ухода матери Соня проснулась затемно, по привычке дожидаясь, что мать окликнет от печи. Но дом молчал. Только мышь скреблась под половицей да в хлеву мычала недоенная корова. Девочка полежала немного, глядя в потолок, потом сунула ноги в холодные валенки и вышла на двор. Утренняя изморозь села на всё — на перила крыльца, на оглобли телеги, на рогатый скот, сгрудившийся у сарая. Три коровы стояли терпеливо, раздувая бока. Соня взяла подойник, подставила скамейку и села. Пальцы не слушались, молоко сначала брызгало мимо ведра, обжигало ладони. Она сжала зубы и снова потянулась к вымени. Корова переступила с ноги на ногу, выдохнула белый пар. Соня всё доила и доила, пока подойник не наполнился. Олег молча стоял в дверях сарая, прижимая к груди Машеньку. Смотрел. — Чего встал? — не оборачиваясь, спросила Соня. — Иди в дом, печь затопляй. Щепа в сенях. И он пошёл...