Я вернусь и детей заберу
Я вернусь и детей заберу В 1910 году, в самом начале августа, когда хлеба уже наливались тяжестью и бабы начинали поговаривать о скорой жатве, Минодора — для всех просто Милка — возвращалась из уездной больницы домой. Три недели она пролежала там после того, как муж её, Егор, избил её так, что она не могла ни встать, ни вздохнуть полной грудью. Три недели она смотрела в белёный потолок палаты, слушала, как за окном громыхают телеги, и думала одну и ту же думу: что ждёт её дома. И не находила ответа, который бы её успокоил. Она шла по единственной улице села, прихрамывая на левую ногу — та ещё не отошла после побоев, — и несла узелок с больничной рубахой да пустой бутылкой из-под касторки. Солнце стояло высоко, пахло пылью и нагретым деревом. У колодца две бабы набирали воду и, увидев её, разом замолчали. Одна, тётка Дарья, отвернулась и стала крутить ворот так усердно, будто от этого зависела её жизнь. Другая, молодая солдатка, посмотрела с жалостью — и тут же опустила глаза в ведро. Милка не осудила их. Она знала, что говорят за спиной: «Сама виновата, не перечила бы — цела была бы». Знала и то, что говорят другое: «Бедная баба, пропадает ни за грош». Обе правды жили в селе рядом, как две собаки на одной цепи, и обе были ей одинаково горьки. До калитки своего дома она дошла, считая шаги. Тридцать два шага от колодца. Она всегда считала — с той самой поры, как Егор охладел к ней. Домой её не тянуло. По числу шагов она будто мерила, сколько ещё осталось до того, что её ждёт. Иногда ей хотелось, чтобы шагов было больше, — так страшно было входить. Сегодня она насчитала тридцать два и остановилась, держась за столб. Двор был пуст. Калитка висела на боку, на одной петле. На крыльце — битое стекло, черепок от кринки, куриный помёт. Дверь в сени приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и сыростью, как из погреба. Милка толкнула дверь плечом и вошла. В доме было темно и пусто. Печь холодная, заслонка снята и прислонена к стене. На столе — объедки, луковая шелуха, перевёрнутая крынка. По полу разбросана солома. И тишина — такая, что слышно, как муха бьётся о стекло. — Настя? — позвала Милка, и голос её прозвучал хрипло, будто она давно молчала. — Настенька? Из-за печи, из-за занавески, вышла старшая дочь.