Соня. Степная упрямица. Часть 2/3
Соня. Степная упрямица. Часть 2/3 После отъезда Олега и Машеньки степь вокруг хутора будто раздалась вширь. Стала огромной, гулкой, равнодушной. Ветер гулял по двору, как хозяин: поднимал с земли солому, крутил её в пыльные столбики, швырял в плетень. Соня просыпалась затемно, лежала с открытыми глазами, слушала, как скрипят половицы, как в хлеву переступает с ноги на ногу лошадь, как в сенях шуршит мышь. Раньше дом был полон дыхания: сопел в углу Олег, посапывала в зыбке Машенька, и даже коровы за стеной казались ближе. Теперь тишина стояла такая, что звенело в ушах. Соня вставала в четыре утра, как привыкла. Доила коров — теперь уже без надрыва, споро, руки сами помнили каждое движение. Кормила кур, свиней, выводила лошадь. Варила себе немудрёную кашу, ела стоя, глядя в окно на пустую дорогу. Иногда ловила себя на том, что разговаривает вслух с коровой: «Ну, Зорька, ну, стой. Куда ты?» И вздрагивала от собственного голоса. Так прошло лето. Потом осень. Потом зима — вторая зима одиночества. Она по-прежнему ездила на рынок. По-прежнему торговалась жёстко, не уступая ни копейки, и по-прежнему заворачивала к церкви, чтобы оставить на паперти узелок с яйцами. Это стало привычкой, почти обрядом. Кладёшь — и на душе ровнее. Будто отдал долг кому-то невидимому. Она не знала, кто забирает яйца. Не интересовалась. Но однажды заметила: не успевает она развернуть лошадь, как из-за угла церковной ограды выходит человек. Молодой, широкоплечий, в тёмной телогрейке. Он подходит к паперти, поднимает узелок, смотрит вслед. Соня не оборачивалась, но спиной чувствовала его взгляд. Потом начались странности...