Мёртвая деревня
Мёртвая деревня — Больше одного чемодана на руки не брать, товарищи! Пожитки бросаем, грузимся быстро, без паники! — голос молоденького, перепачканного пылью лейтенанта срывался на хриплый фальцет. В 1986 году весна выдалась на редкость душной, с каким-то сухим, металлическим привкусом на губах. Небо стояло белесое, выцветшее, словно выгоревшее от невидимого огня. Вся деревня гудела, как растревоженный улей. Ревели моторы зелёных пазиков, надрывно, до хрипоты плакали испуганные дети, хлопали двери изб, и над всем этим висел тягучий, непрерывный собачий лай. Собаки чуяли беду. Они рвались с цепей, скулили, рыли лапами сухую землю, не понимая, почему хозяева в спешке пробегают мимо, пряча глаза. Пятидесятидвухлетний фермер Николай Чернов стоял посреди своего двора, тяжело опираясь на шершавый черенок лопаты, и смотрел, как рушится его мир. Жизнь, которую он по крупицам собирал десятилетиями, сжималась до размеров старого фанерного чемодана с металлическими уголками. Жена его, Анна, женщина обычно собранная и строгая, сейчас суетилась по избе, словно потерявшая ориентир птица. Её туго заколотые тёмные волосы растрепались. Она хватала с полки зимний платок, кидала его в чемодан, тут же вытаскивала, меняла на будильник, потом со слезами отбрасывала будильник и совала туда семейный фотоальбом. Пальцы её дрожали. — Коля, ну что ты встал как истукан? — крикнула она в распахнутое окно, и голос её дрогнул. — Неси документы! И куртку возьми, ту, тёплую, на ватине. Господи, да куда же мы поедем-то... Николай не ответил. Его взгляд прикипел к соседнему двору. Там председатель совхоза, грузный, краснолицый Степан, обливаясь потом, командовал двумя солдатиками. Солдаты, надрывая спины, грузили в кузов казённого ЗИЛа тяжёлый румынский гарнитур, свёрнутые в толстые трубы дефицитные ковры и коробки с хрусталём. — Осторожнее, служивые, это учётное имущество! Государственная ценность! — гудел Степан, вытирая багровой шеей клетчатый платок. К Степану подбежала старуха Макаровна, соседка с края улицы, ухватила его за рукав пиджака. — Стёпушка, родненький, — запричитала она, заглядывая ему в глаза. — Возьми узёлок мой в кузов, а? Там только швейная машинка да отрезы ситцевые, внучкам берегла. В автобус не пущают с ней, говорят, места нет. Степан брезгливо дёрнулся, высвобождая рукав. — Ты, Макаровна, в своём уме? Какая машинка? Тут государственные архивы вывозить надо, документацию строгой отчётности! Иди в автобус, не задерживай эвакуацию! Николай сплюнул под ноги тягучую от пыли слюну. Он знал, какие «архивы» вывозит председатель. Знал, как Степан всю жизнь тянул из совхоза всё, что плохо лежало, как выстроил себе хоромины, как теперь, пользуясь корочкой, спасал своё нажитое барахло, пока остальные бросали на произвол судьбы скотину и дома. У Николая в хлеву остались три коровы, поросята, полные клетки кроликов. Утром он насыпал им корма с запасом, налил полные корыта воды. Сказали ведь — на три дня уезжают. Переждут, пока радиоактивная пыль осядет, и вернутся. Так по радио передали. Но они понимали, что радиация никуда не денется...