Прохор Митрич
Прохор Митрич — Сопли в кулак, оголец! Мужик сказал — сломано, значит, починим. Бери ящик с инструментами. Этот голос я узнаю из тысячи даже сейчас, через три десятка лет. Грудной, с хрипотцой, будто галька пересыпается в прибое. Прохор Митрич тогда вышел на крыльцо в своей вечной тельняшке, брюках-клёш и резиновых шлёпанцах на босу ногу. В одной руке — дымящийся «Беломор», в другой — видавшая виды кружка с чёрным чаем. Лицо рябое, обветренное, скулы острые, а глаза — то льдистые, то вдруг с искрой. И пахло от него не табаком даже, а чем-то далёким и солёным. Океаном, как мне тогда казалось. Я сидел на корточках у собственной калитки и готов был разрыдаться от злости и бессилия. Мне было десять, а может, одиннадцать лет — в ту пору годы мешались, как спицы в колесе. Шпана я ещё та: штаны пузырём на коленях, кепка козырьком набок, в глазах вечное желание подпалить чужой сарай или стянуть пару яблок из соседского сада просто от скуки. Отца у меня не было. Мать говорила: «Ушёл в запой и канул», бабка крестилась и добавляла: «Ирод». Я рос без мужской руки, и это чувствовалось во всём — в том, как я боялся дать сдачи старшим, как стеснялся своего рваного ранца, как злился на весь белый свет за то, что у других папки есть, а у меня — нет...