Пролистывала галерею после посещения музея. Смотрю на фотографию берёзового пространств...
Пролистывала галерею после посещения музея. Смотрю на фотографию берёзового пространства, полного света, вспоминаю свои ощущения. Ловлю себя на мысли, что красоты света мне мало, что хочется расшифровки пространства. Присвоения что ли. Господи, зачем мне алгебра... Алгеброй гармонию поверить? Почему же меня беспокоит это пространство? И вдруг понимаю, что стволы берез, обернутые поэтическим текстом, не дают общей картины. На фотографии только фрагмент, стихотворение не помещается в кадр, оно уходит за край дерева. Пытаюсь разглядеть, но только могу угадывать. И это не блэкаут-поэзия. В классическом блэкауте мы сами закрашиваем лишнее, чтобы оставить редкие слова, мы агрессивные авторы нового смысла. Здесь же закрашивает сама реальность: объём, перспектива, мой единственный ракурс. Не зачёркивание, а оборачивание текста вокруг оси. И я не автор, я охотник за строчками. Что можно вытянуть из этого наблюдения? Во-первых, стихотворение перестаёт быть плоскостью. Оно становится ландшафтом. Читать его — значит обойти дерево, сделать шаг влево, присесть, встать на цыпочки. Каждое движение открывает новый набор слов, но закрывает предыдущий. Ты никогда не владеешь текстом целиком, только его тенью в текущий момент. Во-вторых, невидимые строки работают сильнее видимых. Там, где чернила исчезают за корой, я домысливаю ритм. Смысл просачивается сквозь пропуски, как вода сквозь пальцы. Иногда мне удаётся воспроизвести его целиком, потому что я помню стихотворение наизусть. В-третьих, фотография лжёт. Она фиксирует только один срез, а выдаёт его за свидетельство. В реальности стихотворение существует в четырёх измерениях: высота, окружность, время обхода и моя память. Кадр лишь случайная проекция. Делаю второй снимок с другого ракурса, но весь объём всё равно не виден. Почему так? Мы всегда читаем мир не целиком, а по кусочкам, склеивая смысл в голове. И ещё: искусство не объект, а событие встречи: между деревом и зрачком, между строчкой и дыханием. Это удивительное ощущение. И вот что происходит, когда его принимаешь: геометрия тюменских ковров и орнаменты на рушниках возвращают порядок. Всё сплетено. Стволы берёз — веретëна для нитей из поэтических строк, которые и рождают крону узоров. И последнее, что приходит в голову перед тем, как убрать телефон. Автор дал мне текст и узор, т.е. свою оптику. Я выбираю, как на них смотреть: сверху вниз, снизу вверх, в обход, сквозь просвет между ромбами. Каждый ракурс — это вопрос, который я задаю произведению. А произведение отвечает мне новым фрагментом. Так рождается диалог. Не между «я» и «он», а между двумя оптиками: авторской (что заложено в строчках и ромбах) и моей (что я выхватываю в движении). PS. Хм. Когда есть буковки-луковки, нам всем почему-то хочется их прочитать.