Утром в открытое окно влетел мотылёк, долго шуршал крылышками по стеклу, не сдавался. Т...
Утром в открытое окно влетел мотылёк, долго шуршал крылышками по стеклу, не сдавался. Такому упорству только позавидуешь. Выпустила. Взметнулся в небо жить свою мотыльковую жизнь. Пока привыкаю к размеренному отпускному дню, хотя ещё не верится. Нюха не отходит. Собачья радость безмерна. Отстукивают шершавые подушечки лап азбуку собачьих желаний. Я беру её на руки. Безусловный в любви язык лижет мой нос, щеки, достаёт до неба, чтобы лизнуть облако, где у Бога родные, любимые. Внутри нас память о тех, кого мы потеряли, и я собаку глажу кошачьим именем на своих коленях. Слушаю аудиокнигу Марии Степановой «Памяти памяти» (романс). Вместо памяти о случившемся, которой у меня нет, работать должна была свежая память о чьем-то рассказе; ей предоставлялось размочить сухую скоропись так, чтобы та развернулась вишневым садом. Поскольку все случившееся отчаянно сопротивлялось в моей голове любой попытке себя упорядочить, наладить последовательность — алфавитную ли, хронологическую, — задача будущего была такой: когда-нибудь, очень скоро, я сложу все эти обрывки в шляпу (папину, у моего папы была прекрасная серая шляпа, которую он не носил) и буду вытягивать по одному и по одному записывать, сюжет за сюжетом, точка за точкой, пока не придет пора оставить эту карту страны нежности в покое: памятником себе самой. Со временем эти тридцать-сорок записочек расползлись по ящикам тогдашнего стола, а потом и просто как-то расточились, провалились в дыры переездов, перестановок, внезапных генеральных уборок. Надо ли говорить, что я не помню ни одного из сорока слов, забыть которые так боялась столько-то лет назад... Выводя свою семью на свет общего обозрения, пускай со всею возможной любовью, лучшими словами в лучшем порядке, я все равно делаю Хамово дело: обнажаю беззащитную наготу рода, его темные подмышки и белый живот. Скорее всего, я не узнаю о них ничего нового, и это делает письмо еще невозможней. Здесь нет ни интриги, ни расследования; ни ада Петера Эстерхази, узнавшего, что его любимый отец был осведомителем тайной полиции, ни рая тех, кто отродясь все про своих близких знает, помнит и с честью несет в голове. У меня так не вышло, и книжка о семье получается вовсе не о семье, о чем-то другом. Видимо, об устройстве памяти и о том, чего она от меня хочет. А чего хочет моя память? Не запомнить, а коснуться. Быть не архивом, а кожей. Жизнь — единственный способ, чтобы обрастать листвой, ловить ртом воздух на песке, взлетать на крыльях; быть собакой или гладить ее по теплой шерсти; отличать боль от всего, что не является ею; быть в орбите событий, теряться в пейзажах, искать наименьшей среди ошибок... Вислава Шимборска «И какой-то важной вещи не знать, не ведать...»