Тёща помолчала. Посмотрела на свой дом, на профнастиловый забор, на штакетник Бориса Ар...
Тёща помолчала. Посмотрела на свой дом, на профнастиловый забор, на штакетник Бориса Аркадьевича. – Забор, – сказала она. – Нина Васильевна... – Подожди. Дослушай. Забор пусть стоит. Геннадий уставился на неё. – Что? – Пусть стоит, говорю. Крепкий забор. Не гниёт, не падает. А штакетник мой уже всё равно рассохся бы. Она помолчала ещё секунду. – Но цвет мог бы быть повеселее. И ушла в дом, не дожидаясь ответа. Тамара посмотрела на мужа. Муж сидел с таким выражением лица, с каким, наверное, сидят люди, только что выигравшие в лотерею. Не миллион, но и не утешительный приз. Что-то среднее. Что-то настоящее. – Она сказала «пусть стоит»? – переспросил Геннадий. – Сказала. – И про цвет? – И про цвет. Геннадий завёл мотор. «Тойота» завелась с первого раза, будто и она почувствовала что-то. Они выехали на грунтовку. В зеркале заднего вида уменьшался дом Нины Васильевны, забор из профнастила и маленькая фигура Бориса Аркадьевича, который шёл к своей калитке, насвистывая. На Ярославском шоссе было пусто. Воскресный вечер, все уже вернулись. – Гена, – сказала Тамара. – М? – Ты правда придёшь к нему в шахматы? – Приду. – И забор перекрасишь? – Перекрашу. В какой-нибудь нормальный цвет. Не «мокрый асфальт». – Может, зелёный? – Нет. Не зелёный. Это будет подхалимаж. Тамара засмеялась. Тихо, по-домашнему. Так она смеялась двадцать восемь лет назад, когда он уронил торт на порог, и Нина Васильевна, тогда ещё моложавая, сорокашестилетняя женщина с косой до пояса, посмотрела на размазанный по крыльцу «Прагу» и сказала: «Ну, хоть не на меня». Геннадий вёл машину и думал о блинах. О крыше. О капле в сметане. О том, как странно устроена жизнь: ездишь к тёще, боишься скандала, а возвращаешься с починенной крышей, приглашением на шахматы и разрешением на забор. Вот так и бывает. Едешь за блинами, а получаешь перемирие. В следующее воскресенье Геннадий приехал к Борису Аркадьевичу один. Без Тамары. Без галстука. В старом свитере и с коробкой зефира, потому что калгановку к зефиру, по его мнению, никто ещё не подавал, а значит, надо попробовать. Борис Аркадьевич открыл дверь, окинул его взглядом и сказал: – Зефир. Ишь ты. Ну заходи. На столе стояла шахматная доска. Часы. Два стакана. Первую партию Геннадий проиграл за двадцать три хода. Вторую, за семнадцать. Третью он не доиграл, потому что пришла Нина Васильевна, принесла блины и сказала, что если они не поедят, она обоих выгонит на улицу. Они ели блины и разбирали позицию. Борис Аркадьевич объяснял, где Геннадий ошибся. Геннадий спорил. Нина Васильевна подкладывала блины и качала головой. За окном, за забором, который Геннадий перекрасил в тёплый, глиняный, терракотовый цвет (Тамара выбирала по каталогу три вечера подряд), шёл снег. Первый в этом году. А в доме было тепло. Пахло блинами и калгановкой. И никто не спорил про крышу, потому что крыша больше не текла. Геннадий проиграл четвёртую партию и подумал, что, пожалуй, будет ездить сюда каждое воскресенье. Не к тёще на блины. А просто. Домой. Конец