После третьего стакана настойки на калгане (Нина Васильевна подливала, и отказать ей бы...
После третьего стакана настойки на калгане (Нина Васильевна подливала, и отказать ей было сложнее, чем отказать медведю в берлоге) Геннадий обнаружил, что разговаривает с Борисом Аркадьевичем. Не через женщин. Напрямую. Как два нормальных человека. – Вы, Борис Аркадьевич, агрономом где работали? – спросил Геннадий, жуя блин с мёдом. – В совхозе «Рассвет». Тридцать два года. – И что, нравилось? Борис Аркадьевич задумался. Не для красного словца, а по-настоящему. Поковырял вилкой блин, подцепил ею кусочек, покрутил. – Нравилось. Когда урожай хороший. А когда засуха или градом побьёт, хочется всё бросить и уехать в город. К чертям собачьим. – И что? – А ничего. Следующей весной опять сеешь. Геннадий подумал, что в этих словах есть что-то такое, что относится не только к агрономии. – У меня с логистикой примерно так же, – сказал он. – Только вместо града, поставщики срывают сроки. – Ну, это хуже града, – серьёзно сказал Борис Аркадьевич. – Град хоть предсказуемый. Они рассмеялись. Одновременно, непроизвольно, как смеются люди, которые вдруг понимают, что говорят на одном языке. Просто раньше не замечали. Нина Васильевна, стоя у плиты, повернулась на звук этого смеха. Посмотрела на дочь. Тамара пожала плечами и развела руками: мол, я тоже не понимаю, что происходит. А происходило вот что: два упрямых мужика, потратившие три года на молчаливую вражду из-за крыжовника и профнастила, обнаружили, что им есть о чём поговорить. – Геннадий Палыч, – сказал Борис Аркадьевич, когда стопка блинов уменьшилась до трёх штук. – Я вот что хотел спросить. Давно хотел, да повода не было. – Спрашивайте. – Вы в шахматы играете? Геннадий чуть не подавился. – Играю. Немного. – Немного, это как? Разряд есть? – Был. Третий. В институте ещё. Борис Аркадьевич оживился. Спина выпрямилась, в глазах зажёгся огонёк, который Геннадий раньше принимал за вредность, а теперь понял, что это был азарт. – Третий, это хорошо. А у меня первый. Кандидат в мастера, если по-старому. Приходите в следующее воскресенье, партию сыграем. – К вам? – А куда ещё? У меня доска есть, часы есть. И калгановка ещё осталась. – Это мамина калгановка, – вставила Тамара. – Совместного производства, – уточнил Борис Аркадьевич. – Нина Васильевна корень даёт, я настаиваю. Нина Васильевна подтвердила кивком. Геннадий посмотрел на жену. Тамара подняла брови: твоё решение. – Приду, – сказал Геннадий. И сам удивился тому, как легко это сказалось. Как будто не было трёх лет ледяного молчания, косых взглядов через забор, обидных реплик при свидетелях. Впрочем, может, всё дело в калгановке. А может, и нет. Уезжали в сумерках. Дождь закончился совсем, и в воздухе повисла та особая осенняя тишина, когда слышно каждый шорох, каждый скрип калитки, каждое дыхание. Геннадий уже сел в машину, когда Нина Васильевна подошла к окну с водительской стороны. Постучала костяшкой пальца по стеклу. Геннадий опустил. – Что, Нина Васильевна?