К ТЁЩЕ НА БЛИНЫ. Глава 2
К ТЁЩЕ НА БЛИНЫ. Глава 2 Они работали молча. Геннадий прижимал рубероид, Борис Аркадьевич подавал гвозди. Потом поменялись. Борис Аркадьевич, несмотря на свои семьдесят два, влез на крышу ловко, как кот. – Придержите вот тут, – он показал на край листа. – Ветром опять задерёт, если не закрепить. Геннадий придержал. Пальцы мёрзли. Рубашка промокла. Галстук, наверное, уже свалился со стула на пол, и Тамара его подобрала и повесила сушиться. А может, и нет. Это было не важно. Важно было то, что крыша переставала течь. Тамара стояла у окна и смотрела на улицу. Нина Васильевна подошла сзади, вытирая руки о фартук. – Том, ты пойди, глянь на них. Может, что помочь. Тамара кивнула, подошла к вешалке, накинула на себя старую куртку и вышла на крыльцо. Дождь накрапывал, но она отошла от дома и посмотрела вверх на крышу. Её муж, пятидесятишестилетний начальник отдела логистики, сидел на корточках на мокрой крыше, в белой рубашке, заправленной в брюки от костюма, и забивал гвозди молотком, который, похоже, был ровесником самого дома. Рядом Борис Аркадьевич, в резиновых сапогах и фуфайке, командовал, показывая, куда бить. – Красота, – сказала Нина Васильевна. И в голосе её послышалось что-то такое, чего Тамара давно не слышала. Не одобрение даже. Удивление. Тёплое удивление. Тамара даже не заметила, как мать тоже вышла на улицу и сейчас стояла рядом. – Мам, он потом неделю ворчать будет, что спину сорвал. – Пусть ворчит. Зато крыша целая. Они помолчали. – А блины остыли, – спохватилась Нина Васильевна. – Погреем. – Погреем. Нина Васильевна вернулась в дом. Подошла к плите. Тамара осталась. Дождь почти перестал. Облака за посёлком начали расходиться, и в просвет пробился тонкий, слабый луч, который упал точно на крышу, на двух мужчин, один из которых бил молотком, а второй придерживал лист и что-то объяснял, размахивая свободной рукой. Тамара улыбнулась. Когда они вернулись, от обоих шёл пар. Геннадий был мокрый с головы до ног. Рубашка бурая от ржавчины. На лбу ссадина, откуда он её получил, он и сам не знал. Борис Аркадьевич выглядел бодрее, чем до крыши. Щёки горели, глаза блестели. Он сел за стол, взял блин, свернул трубочкой и откусил с выражением человека, заслужившего этот блин всей своей жизнью. Нина Васильевна молча поставила перед зятем стакан. В стакане плескалось что-то янтарное. – Это что? – спросил Геннадий. – Настойка. На калгане. Сама делала. Для здоровья. Геннадий посмотрел на тёщу. Она смотрела на него без обычной суровости. Что-то сместилось в её взгляде, как будто кто-то повернул невидимый регулятор на полделения в сторону теплоты. Он выпил. Настойка прошла по горлу горячей волной и распустилась в животе, как будто кто-то зажёг там маленькую печку. – Хороша, – сказал он. – Знаю, – ответила Нина Васильевна. И подложила ему три блина. Сама. Рукой. Тамара под столом по привычке хотела положить руку на его колено, но передумала, не положила Впервые за всё утро. Борис Аркадьевич поднял свой стакан с чаем. – За хозяйку. И за крышу. – За крышу, – согласился Геннадий. Они чокнулись. Стакан с настойкой стукнулся о чашку с чаем. Звук был негромкий, почти домашний. Как будто в этом стуке уместилось всё: и забор, и крыжовник, и колючая проволока, которую Борис Аркадьевич предлагал натянуть. Только теперь всё это было не важно. Ну, почти не важно.