Дом тёщи стоял на краю посёлка, за тем самым забором из профнастила. Рядом, словно в ук...
Дом тёщи стоял на краю посёлка, за тем самым забором из профнастила. Рядом, словно в укор, красовался соседский штакетник, выкрашенный в весёлый зелёный цвет и увитый засохшим хмелем. Нина Васильевна встретила их на крыльце. Семьдесят четыре года, невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и взглядом, от которого Геннадию всегда хотелось выпрямить спину. В руках она держала полотенце. – Ну, здравствуйте, – сказала она, целуя дочь в щёку. На зятя посмотрела оценивающе, как смотрят на арбуз на рынке, прежде чем постучать. – Здравствуйте, Нина Васильевна. – Похудел, что ли? Или просто осунулся? – Работа, – коротко ответил Геннадий. – Работа, – повторила тёща с таким выражением, будто он сказал «кутёж». – Ладно, заходите. Блины стынут. В доме пахло так, что у Геннадия против воли заурчало в животе. Тесто, масло, что-то сладковатое и одновременно кислое, дрожжевое. Этот запах он помнил с первого визита, двадцать восемь лет назад, когда молодой инженер Крюков приехал знакомиться с мамой будущей жены и от волнения уронил торт прямо на порог. С тех пор Нина Васильевна звала его «тортоносец». Не при нём, конечно. Но он знал. На кухне стол был накрыт так, будто ждали делегацию. Блины стопкой, сметана в керамической мисочке, мёд, варенье трёх сортов, творог домашний, и отдельно, на маленькой тарелочке с голубой каёмкой, лежали солёные огурцы. – Мам, зачем столько? – Тамара уже разматывала шарф. – Нас же трое. – Борис Аркадьевич тоже придёт, – ответила Нина Васильевна, не оборачиваясь. Геннадий замер. Борис Аркадьевич Пеструхин, семидесяти двух лет, сосед Нины Васильевны, бывший агроном, а ныне пенсионер и владелец того самого зелёного штакетника. Между Геннадием и Борисом Аркадьевичем лежала пропасть. Не мировоззренческая. Бытовая. Всё началось три года назад, когда Борис Аркадьевич подарил Нине Васильевне куст крыжовника. Геннадий посадил его не с той стороны участка. Крыжовник, естественно, зачах. Борис Аркадьевич, естественно, высказался. Геннадий, естественно, обиделся. А потом был забор. Борис Аркадьевич, увидев профнастил, покачал головой и сказал при всех, при Нине Васильевне, при соседке Клавдии, при почтальонше Зое: – Эх, Геннадий Палыч, ты бы ещё колючую проволоку натянул сверху. Для полноты картины. С тех пор они общались исключительно через женщин. Как два государства, утратившие дипломатические отношения. – Зачем он придёт? – спросил Геннадий шёпотом, перехватив Тамару в коридоре. – Мама пригласила. – Зачем? – Гена, он её сосед. Он одинокий. Ему семьдесят два года, и он ест на завтрак овсянку без соли. Мама жалеет его. Геннадий хотел возразить, что жалеть Бориса Аркадьевича, человека, который в прошлом году выиграл районные соревнования по шахматам и бегает по утрам, не нужно. Но промолчал. Потому что в дверь уже стучали. Борис Аркадьевич вошёл, как входит человек, уверенный в своём праве на чужую кухню. В руках он нёс банку. Литровую, стеклянную, с чем-то тёмно-рубиновым внутри. – Вишнёвый компот, – объявил он, ставя банку на стол. – Из тех самых вишен, Нина Васильевна. Помните? Нина Васильевна помнила. Её лицо потеплело на два градуса. – Батюшки, Боря, да откуда же? Вишни-то лет десять как спилили. – Запасы, – Борис Аркадьевич подмигнул. – Стратегические. Геннадий молча сел за стол. Тамара положила ему руку на колено. Этот жест означал: «Держись. Не нарывайся. Блины вкусные».