Демография
Демография Если детишки — привилегированный класс, то в посёлке Луч наступило полное и окончательное равенство. Потому что детишек в Луче не осталось. Ни одного. И привилегий, соответственно, тоже — ни у кого. Началось всё, как водится, с благих намерений. Агроном Гущин, человек основательный и с высшим образованием, посчитал однажды на досуге: за последние десять лет в посёлке родилось четыре человека. За те же десять лет умерло тридцать восемь. Гущин взял логарифмическую линейку, которой пользовался ещё со студенчества (не потому что умел, а потому что красивая), и объявил на общем собрании: — Товарищи! Демография у нас отрицательная. Если так пойдёт дальше, через сорок лет в Луче останется один человек. И этот человек будет Фима Козлов. — Почему Козлов? — обиделся Козлов из третьего ряда. — Потому что тебе шестьдесят два, а ты бегаешь быстрее всех. Медицина бессильна. Собрание зашумело. Идея, что посёлок может закончиться, как соль в солонке, никому не понравилась, но и делать ничего не хотелось. Однако Гущин был не из тех, кто останавливается на констатации факта. Он поехал в район, выбил программу, привёз бумагу с печатью и торжественно зачитал её у клуба: — В рамках улучшения демографической ситуации в посёлке Луч учреждается звание «Почётный родитель» с вручением денежной премии, талона на дрова и права бесплатного проезда на тракторе до райцентра по субботам. — А если двойня? — спросила из толпы тётя Шура, у которой было шестеро взрослых детей и ни одного внука. — За двойню — два талона на дрова, — не растерялся Гущин. — А за тройню? — За тройню мы тебе сами дров нарубим. Тётя Шура задумалась. Тётя Шура задумалась так основательно, что пошла домой и позвонила своему младшему сыну в город. Разговор длился два часа. Сын сначала смеялся, потом ругался, потом вздыхал, а под конец сказал: «Мама, ну куда я с женой и грудным ребёнком в Луч? У нас ипотека». Тётя Шура положила трубку и произнесла фразу, вошедшую впоследствии в местный фольклор: — Ипотека у них. А у меня дров нету. Тем временем Гущин не сидел сложа руки. Он разработал целую систему. Молодым семьям — скидка на электричество. Многодетным — место в первом ряду на всех праздничных концертах. Беременным — отдельная скамейка у магазина и право проходить без очереди, даже если очередь из одного человека. — Это дискриминация, — сказал Козлов, стоявший в той самой очереди из одного человека. — Это стимулирование, — поправил Гущин. — А если я тоже хочу без очереди? У меня, может, мечта детства — без очереди к колбасе. — Рожай, и будешь без очереди. Козлов замолчал, потому что родить не мог, а спорить с агрономом, у которого логарифмическая линейка, было бесполезно. Программа работала ровно полтора месяца. За это время в Луче произошло событие: семья Поляковых, приехавшая из райцентра на лето, заявила, что у них будет ребёнок. Гущин чуть не прослезился. Он лично навестил Поляковых с талоном на дрова, но дров у них не было ни печи, ни камина, ни бани. Талон повисел на гвозде, а потом Поляковы уехали в город, объяснив, что в Луче нет школы. Гущин остался с талоном в руке, как с невестой, сбежавшей из-под венца. — Школы нет, — повторил он вечером на кухне. — Детского сада нет. Поликлиники нет. А вы хотите, чтобы рожали. Жена Гущина, женщина мудрая, сказала: — Ты бы лучше не программу выбивал, а автобус. — Какой автобус? — Обыкновенный. По расписанию. Чтобы люди могли выбраться отсюда и вернуться. А то у нас дорога есть, а автобуса нет. Трактор — и тот один. Гущин задумался. Следующим утром он отправился в район не пешком, а на попутном лесовозе, и через неделю вернулся с автобусом. Не с новым, конечно, а с пригнанным откуда-то из-под Тюмени, с надписью «Дети» в перевёрнутом виде, но с колёсами и мотором. Автобус назвали «Демограф» и поставили на маршрут два раза в день. Утром — в город. Вечером — обратно. И жизнь, как ни странно, завертелась. Сначала на «Демографе» уехала молодёжь — учиться, работать, жить. Потом стала возвращаться. Не вся, но стала. Приезжали с чемоданами, с