росто ничего не делают.
росто ничего не делают. Люся вздохнула и ушла на кухню. Она знала: пока матч не закончится, Федю бесполезно о чём-то просить. Он был в другом мире, где все наши игроки были его подчинёнными, а он — единственным человеком, который знал, как надо играть. Матч закончился. Наши проиграли. Федя выключил телевизор, откинулся в кресле и долго молчал. Потом надел шлёпанцы, поправил майку и пошёл на кухню. — Ну что, — сказала Люся, — проиграли? — Проиграли, — ответил Федя. — А если бы ты их тренировал? Федя посмотрел на неё, как на человека, который не понимает очевидных вещей. — Если бы я их тренировал, я бы сидел не здесь, а там. А я здесь. Значит, я не тренер. Я болельщик. А болельщик имеет право ругать. Это его работа. Он взял чашку с остывшим чаем, сделал глоток и поморщился. — И потом, — добавил он, — если бы я их не ругал, кто бы их ругал? Они бы думали, что всё хорошо. А так они знают: дома сидит Федя Бекас в шлёпанцах и смотрит. И если они играют плохо, он это скажет. Вслух. Он допил чай, поставил чашку и пошёл обратно в комнату. Люся смотрела ему вслед и улыбалась. Она знала: завтра будет новый матч. И Федя снова сядет в кресло, снова наденет майку и шлёпанцы, снова будет ругать наших. Потому что иначе он не умеет. Потому что болеть — это не только радоваться. Это ещё и ругаться. Особенно когда играют с канадцами. Особенно когда проигрывают. Особенно когда ты сидишь в майке и шлёпанцах и точно знаешь: ты бы сыграл лучше. Но тебя туда не взяли. Потому что у тебя шлёпанцы разные. А у них — одинаковые.