Папу забрали. Он даже не попрощался толком, только виновато посмотрел на дочь, как будт...
Папу забрали. Он даже не попрощался толком, только виновато посмотрел на дочь, как будто ему было стыдно и он не находил нужных слов. Потом была долгая опись имущества, конфискация почти всего, что нажито, унизительный переезд к бабушке в крошечную хрущёвку. А папину квартиру, ту самую, с высокими потолками и видом на парк, опечатали и опломбировали. И бабушка, устав кормить на свою смехотворную пенсию обнищавших ленивых родственников, устроила внучку сюда, в этот дурацкий меховой магазин с претенциозным названием «Горжетка». — Я не буду торговать! Не буду! — топала ногами Лена, когда бабушка объявила ей о своём решении. — Сами идите в свой магазин, если он вам так нравится! — Будешь, детка. Будешь, куда ты денешься, — ответила старуха спокойно и твёрдо. — Любишь кататься на папиных деньгах — люби и саночки возить. Вы, пока с папой-вором жили в шоколаде, мне ни копейки не давали, в гости ни разу не приехали, брезговали старой бабкой. А теперь — нате вам, пожаловали, кормильцы нашлись. Что одна лодырь, что вторая. Бабушка ткнула пальцем сначала в Лену, потом в свою дочь, Ольгу, и смерила их обеих презрительным взглядом. — Я уже позвонила, договорилась с нужными людьми. Тебя берут в «Горжетку». И только попробуй стащить там хоть копейку! Слышишь меня? Только попробуй — выгонят с волчьим билетом, и никто больше никуда не возьмёт. Бабушка так громко кричала, стучала по полу своей палкой и зло усмехалась, что Лена в конце концов не выдержала и разревелась. И вот она оказалась здесь, в душном, пропахшем овчиной и синтетикой зале, ненавидя весь мир и себя в первую очередь. — Ну чего ты стоишь столбом? Иди, предложи что-нибудь покупателям, — кто-то подтолкнул Лену в спину, направляя к зашедшим в магазин женщинам. — Волка, милая, ноги кормят. А ты хоть в мехах-то разбираешься? Лена резко обернулась. Рядом стояла Екатерина Дмитриевна — недовольная, с высокомерным выражением лица, скрестившая руки на груди. Она смотрела на новенькую с откровенным недоверием и презрением. А Леночка, между прочим, кое-что в мехах понимала. Но понимала с другой, потребительской стороны: какой цвет ей идёт, а какой нет, с чем лучше носить ту или иную шубку, какие фасоны сейчас в моде. Да и то — знания были поверхностные, почерпнутые из модных журналов и дурацких телепередач вроде «Давайте меня переоденем», которые крутили по телевизору, пока Лена лениво завтракала в постели. А вот эти замысловатые лекала, фасоны с хитрыми названиями, покрои и рукава «три четверти» — это девчонку никогда не интересовало. Леночка вяло, с показной неохотой процокала каблучками по плиточному полу к пожилой паре — супругам, которые что-то внимательно рассматривали на вешалке. — Подберите что-нибудь моей даме, — щёлкнул начищенными ботинками пожилой мужчина, выпрямив спину. — Только подороже, пожалуйста, не экономьте. А старуха — да, в глазах Лены это была совершеннейшая старуха с морщинистым, словно печёное яблоко, лицом — смотрела на вещи восторженно и тянула руки к самым молодёжным, дерзким моделям. — Это вам всё равно не подойдёт, — буркнула Лена, даже не пытаясь скрыть раздражения. — Вам на другой конец зала, там висят унылые балахоны для пенсионерок. — Что? Нет, вы меня неправильно поняли, молодой человек, — старуха растерянно заморгала, и её рука опустилась. — Мне не нужны балахоны. Я хочу нормальную шубку. Такую, знаете... чтобы в театр сходить, в гости...