— А чего мне дома сидеть одной, в четырёх стенах? — ответила Евгения задумчиво. — Я тож... — 10 июня 2026 г. в 11:57:58.678
— А чего мне дома сидеть одной, в четырёх стенах? — ответила Евгения задумчиво. — Я тоже человек работающий, не пенсионерка какая-нибудь. У меня, можно сказать, присутственный день, как в Государственной думе. Трон, правда, маловат для меня, седалище с трудом помещается, но не до жиру, как говорится, была бы кость. Она похлопала себя по пышным бокам и тяжело вздохнула. — И так моего присутствия везде хватает. Ладно, понятно. Елена, так Елена. Иди, Катюш, не отвлекайся. Вон та дама в терракотовой куртке сейчас шапку выбирать будет, так ты ей модель с помпоном не предлагай, она такую не возьмёт, лицо у неё не любит объёмных форм. Всё, работай. Екатерина участливо посмотрела на коллегу, потом расплылась в привычной приветливой улыбке и поспешила обратно в зал — обслуживать терракотовую клиентку. А Евгения Сергеевна, посидев ещё немного на стуле, медленно, с видимым трудом поднялась и ушла в служебную комнату. Там она долго кашляла, согнувшись пополам и уперев кулаки в крышку стола. «Нет, надо бы всё-таки лечь в больницу, — подумала она с тоской, выпрямившись и вытирая выступившие на лбу капельки пота. — Но не перенесу я этой больничной тоски, там всё гнетёт и давит...» Она налила себе кружку ромашкового чая и сделала маленький глоток. А тем временем Лену раздражало решительно всё вокруг — этот специфический запах овчины от дубленок, щекочущие кожу ворсинки на дешёвых мехах, неестественные переливы на дорогих, тех самых, которые теперь стали ей не по карману и не по статусу. Раньше, в недалёком прошлом, у них с матерью было практически всё. Всё, о чём только можно мечтать в двадцать лет: дорогая машина, которую подарили на совершеннолетие, красивая модная одежда, денег куры не клевали, украшения меняли каждый день вместе с настроением. И у папки даже имелся небольшой сейф, а в нём — тугие пачки купюр и тяжёлый пистолет. Отец как-то показывал его дочери, даже разрешил подержать в руках. Лена тогда удивилась, что оружие такое тяжёлое и холодное, совсем не похожее на то, что показывают в кино. Попросила разрешения пострелять, но отец только снисходительно усмехнулся и сказал, что это не игрушка. А через пару недель всё же свёз дочку на стрельбище — пострелять из мелкокалиберной винтовки. Лена оказалась довольно способной ученицей, схватывала всё на лету. И ей очень нравился запах пороха, горьковатый и волнующий. Хорошо жили, одним словом, в полном достатке. Все прихоти, все мечты и капризы реализовывались на месте, едва только успевали возникнуть в голове. Но потом всё лопнуло разом, как перезревший мыльный пузырь, не оставив после себя ничего, кроме мокрого следа. Лену до сих пор трясло, когда она вспоминала тот вечер. Как пришли люди в штатском, оттолкнули папку с порога, сунув ему под нос какую-то красную книжечку с фотографией и печатью. Как принялись вытряхивать из шкафов вещи, бросать на пол дорогое бельё, срывать с вешалок платья и костюмы, выворачивать ящики комодов, снимать со стен картины и подозрительно щупать их, даже рвать. Потом приказали открыть сейф. И там уже не было ни денег, ни пистолета. Пустота. Отец стоял бледный, как мел, и крупно потел, хотя в квартире было прохладно. Мама тихо плакала и всё повторяла сквозь слёзы: «Петенька, ну как же так... Петенька, что же ты наделал...» Это скулящее завывание до сих пор звучит в Лениной голове, как заевшая пластинка. Девчонка зажимает уши ладонями, а мать всё равно плачет где-то внутри, не унимается, не замолкает ни на минуту.