— Жалко, красивая лодка бы вышла.
— Жалко, красивая лодка бы вышла. В четверг у Андрея снова выпало ночное дежурство. Глеб вдруг заупрямился. — Не пойду к тёть Ларисе, — заявил он, и в голосе послышался вызов. — Я не маленький, сам печку подкину. Хватит уже меня за ручку водить. Андрей сомневался, но решил выдать сыну кредит доверия. — Ладно, дверь на щеколду никому не открывай. Если что, звони. Ночь в больнице прошла спокойно. Утром Андрей, уставший, но довольный, купил в пекарне свежих булочек и поехал домой. Открыл дверь своим ключом и нахмурился. Щеколда изнутри не была задвинута. Выходит, сын либо забыл запереться, либо уходил ночью. С вечера шёл мокрый снег. Двор был белым. — Глеб, я дома. Вставай, сонное царство. Ответа не было. Андрей прошёл на кухню, и пакет с булочками выпал из его рук. Кухня и кладовка были разгромлены. Свежие, только что настеленные половицы были варварски выломаны, словно кто-то орудовал ломом в слепой ярости. Шкафчики распахнуты, на полу посуда. Диван в гостиной был вспорот ножом. Андрей кинулся в комнату сына. Глеба не было нигде, но его вещи лежали на месте. На столе — дорогой ноутбук, на тумбочке в открытом кошельке — две пятитысячные купюры. Обычный вор забрал бы и технику, и деньги. Но здесь искали что-то другое. Искали под полами. Андрей бросился к входной двери. Замок не был взломан. Ни следов отмычки, ни царапин. А раз щеколда была открыта, значит, кто-то спокойно открыл дверь снаружи ключом. А ключей было всего два: у Андрея в кармане и у Глеба. У него потемнело в глазах. Он ведь всё откладывал замену замка из-за возни с полами и постоянных дежурств, а новый врезной так и остался лежать нераспакованным на подоконнике. Приехал участковый — молодой лейтенант. Осмотрел погром, почесал затылок. — Странно, Андрей Сергеевич. Похоже, кто-то свой открывал. А парнишка ваш где? — Не знаю. Андрей сжимал кулаки до хруста, кляня себя за беспечность. Лариса ведь клялась, что отдала все ключи до единого. Значит, чужой со старым ключом войти не мог. Он ночевал один. На свежем снегу у крыльца чётко отпечатались следы. — Кроссовки сорок второго размера, — прикинул участковый. — Модные такие, с пупырками. У Глеба были именно такие. Андрей сел на ступеньку, обхватив голову руками. Десять тысяч на билет. Слова Эльвиры о том, что сын отбился от рук. И погром, так похожий на поиск тайника, о котором говорила вся деревня. Глеб появился только к обеду. Сутулый, растрёпанный, куртка расстёгнута, глаза красные, будто не спал всю ночь. Увидев участкового и отца, он остановился. — А что произошло? — хрипло спросил парень. Андрей шагнул к сыну. Лицо хирурга было белым от гнева и боли. — Это я у тебя хочу спросить, где ты был всю ночь? Глеб отступил на шаг. Глаза его сузились. — Не твоё дело. Гулял. — Гулял? — Андрей сорвался на крик. — А может, искал тут вторые миллионы Ерохина? Ты просил у меня десять тысяч. Я не дал. Ты открыл дверь своим ключом. Ты мне врёшь, как и твоя мать врала. Повисла гнетущая тишина. Участковый деликатно отошёл к калитке. Глеб смотрел на отца широко распахнутыми глазами. В них было такое потрясение, такая детская обида, что у Андрея кольнуло сердце. Но слова Эльвиры и тёщи о дурных генах набатом звучали в мозгу, и остановиться он уже не мог. Слова прозвучали как пощёчина. Глеб побледнел так, что веснушки на носу стали казаться чёрными. Его губы задрожали.