Постменопауза: тридцать лет, о которых не предупредили
Постменопауза: тридцать лет, о которых не предупредили Пятьдесят четыре года. И вдруг — тишина. Не в квартире. В теле. Три года её мотало: то жарко, то знобит, то не спит, то плачет, то ярость из ниоткуда. Она привыкла жить в этом, как живут рядом со стройкой за окном. А потом стройка кончилась. И вот она просыпается в обычный вторник, лежит и прислушивается к себе. Ничего не дёргает. Ничего не выкручивает. Спокойно. И первая мысль, которая приходит: ну всё. Отработала. Не «свободна». Не «начинается новая часть». А именно так — отработала. Дальше доживание. Откуда это взялось, спрашивать не нужно. Она видела это своими глазами. Её бабушка в пятьдесят пять была старухой в платке и халате, сидела у окна и ждала внуков. Мать в шестьдесят говорила «мне уже поздно» вообще про всё: про поездку, про новое пальто, про то, чтобы поменять квартиру. Женщине показали ровно одну картинку того, что бывает после. И картинка эта — из другого века, из другой медицины и из другой продолжительности жизни. А впереди у неё, вообще-то, лет тридцать. Это больше, чем длилось её материнство. Больше, чем её первый брак. Примерно столько же, сколько заняла вся её взрослая жизнь до этого дня. В одиннадцать — выпуск на пятнадцать минут. О самой длинной части жизни современной женщины и о том, почему её до сих пор описывают словами про конец. Вопрос до одиннадцати. Какой Вы видели свою бабушку в пятьдесят пять? Наталия Ширинская-Шихматова, психолог