Соня увязалась с отцом, и всё время, пока он стучал наверху, крутилась возле Полины. По...
Соня увязалась с отцом, и всё время, пока он стучал наверху, крутилась возле Полины. Полина напекла оладий, и девочка ела их, болтая ногами на лавке, перемазавшись вареньем до ушей, и рассказывала про кур, про кота, который живёт у мельницы и ловит мышей, про то, что папа обещал научить её плавать, но пруд холодный, и она боится. Полина слушала и ловила себя на том, что улыбается. Впервые за долгое время улыбается просто так, без причины. — А хочешь, я тебя научу косички заплетать? — предложила она. — Красивые, с ленточкой. У тебя волос густой, будет хорошо. Глаза у Сони загорелись. Сама она косички заплетать не умела — некому было научить, — и ходила с растрёпанными волосами, кое-как прихваченными отцовской рукой. Глеб с крыши услышал, глянул вниз. Полина сидела на крыльце, а девчонка стояла между её колен, и ловкие пальцы Полины перебирали тонкие пряди. Что-то у него внутри перевернулось. Кольнула старой болью и незнакомой ещё надеждой разом. Пять лет он растил Соню один. Пять лет учился быть за двоих. И всё равно были вещи, которых он не мог ей дать. Вот это самое тёплое, женское, что сейчас лилось на его дочь так естественно, будто всегда тут было. Он ничего не сказал. Доделал крышу, спустился, забрал Соню. Та ни в какую не хотела уходить, и они пошли к себе. А Полина стояла у калитки и смотрела им вслед, и на душе у неё было светло и смутно одновременно. Вечером того же дня Глеб сказал Соне, что они встретили добрую тётю, которая теперь будет жить в селе. Девочка обрадовалась и тут же стала просить, чтобы они сходили к ней ещё. — Прикипела к тебе девчонка, — заметила баба Клава вечером, разбирая перебранный сундук. — И ты к ней, вижу. — Она хорошая, — отозвалась Полина. — Ласковая, только тоскует по матери, хоть и не помнит её совсем. Баба Клава помолчала, аккуратно складывая просушенное бельё. — А ты, деточка, гляди, сердце-то раньше времени не запирай на замок. Оно, конечно, обжёгшись на молоке, на воду дуешь. Только не все люди одинаковы. Тот гладкий — одно, а этот — другое. Тут даже слепой разберёт. — Бабушка, я в тягости, — усмехнулась Полина невесело. — Кому я нужна с чужим ребёнком? — Ребёнок не чужой, ребёнок твой, — строго поправила старушка. — А кому нужна — про то не загадывай. Жизнь она хитрее нас с тобой. И, помолчав, добавила тише: — Он ведь тоже с чужой, по сути, бедой живёт. Девчонку один тянет. Может, вы друг другу и посланы? Полина ничего не ответила, ушла спать. Но слова эти запали ей в душу и не давали покоя. Она лежала в темноте, слушала сверчка и думала, что вот ведь как выходит. Тот, кому она отдала полтора года и всю себя, вышвырнул её без жалости. А этот чужой всякий раз оказывался рядом: то на дороге, то с крышей, то просто так. И девочка, эта махавшая ей куклой, теперь занимала в мыслях столько же места, сколько собственный, ещё нерождённый малыш. Осень подступала незаметно. По утрам на траве серебрилась роса, яблоки в саду наливались, тяжелели и глухо падали в спорыш. Полина собирала их в подол, относила бабушке, та варила варенье, ставила сушиться на противнях. Живот рос, малыш толкался всё сильнее, и Полина всё чаще ловила себя на том, что говорит с ним не о прошлом, не о брошенности, а о будущем.