Село приняло её по-разному. Кто-то за спиной шептался: вон, мол, городского захомутать ...
Село приняло её по-разному. Кто-то за спиной шептался: вон, мол, городского захомутать хотела, да сама с прибытком осталась. Другие жалели, приносили то яиц, то банку смородины. Полина держала спину прямо, здоровалась со всеми ровно и не оправдывалась ни перед кем. Баба Клава научила её этому давно: людям рот не завяжешь, а спину гнуть не перед кем. На ферму её взяли. Заведующая, дородная, громкоголосая женщина по имени Прасковья оглядела Полину с ног до головы, задержала взгляд на животе и сказала: — Работать сможешь, пока не тяжело, — дойка. Она и беременной по силам, лишь бы аккуратно. Поставлю тебя на лёгкую дойку, без переработок, чтобы не надорвалась. Как срок подойдёт, отпущу, место сохраню. У самой четверо, знаю, как оно. И Полина стала ходить на ферму к пяти утра, пока прохладно. Ей нравилось это время. Розовое небо над сараями, тёплые бока коров, парное молоко, звенящее в подойник, ровное сонное мычание в полутьме. Доярки, поначалу приглядывавшиеся к новенькой, скоро приняли её за свою. Особенно сдружилась Полина с одной, молодой хохотушкой Любой, которая работала через два стойла и трещала без умолку про всех и вся. — Ты, Полина, не куксись, — говорила Люба, ловко доя рыжую корову. — У нас тут таких историй на три села хватит. Половина мужиков поразъехалась по городам, обещали вернуться, да только их и видели. А бабы ничего, живут, дети растут. Свет клином на них не сошёлся. Полина слушала и понемногу оттаивала. Хорошо было знать, что она не одна такая, что беда её хоть и своя, а не диковинная. Вечерами они с Любой иногда шли с фермы вместе, и та звала её то на посиделки, то по грибы, и Полина стала соглашаться. Сперва через силу, потом уже и с охотой. Проработала она на ферме до восьмого месяца, а как живот стал совсем тяжёлым и ходить сделалось трудно, оставила работу, как и обещала Прасковья. А ещё в её жизни снова появился Глеб. Вышло это само собой. У бабы Клавы прохудилась крыша над сенями. В последний дождь натекло прямо на сундук с одеждой. Старушка поохала, а потом велела Полине сходить к мельнице позвать плотника. Полина шла и сама не знала, отчего у неё так частит сердце. Уговаривала себя, что просто по делу, и не верила себе ни на грош. Глеб как раз строгал что-то во дворе. Стружка вилась из-под рубанка золотыми колечками. Соня сидела рядом на чурбачке и подавала отцу инструменты, важная от порученного дела. Увидев Полину, девочка соскочила и кинулась к калитке. — Пришла. Я знала, что придёшь. Нюре папа ногу пришил. Гляди. Она сунула Полине куклу, у которой обе ноги теперь были на месте. Только одна чуть темнее другой — из другого лоскута. Полина взяла куклу бережно, будто хрустальную, повертела, похвалила. — Ровные ножки. Теперь бегать сможет. Глеб отложил рубанок, вытер руки о фартук. — С чем пожаловали? — Крыша у бабушки над сенями течёт. Она вас просила посмотреть, коли время будет. — Будет, — сказал он просто. — Завтра поутру приду. Дело нехитрое. И пришёл. Полина думала, залатает и уйдёт, но Глеб сделал всё основательно. Перебрал прогнившие доски, заменил чем нашлось, а чего не нашлось, привёз со своего двора, не взяв за это ни копейки. Баба Клава совала ему деньги. Он отвёл её руку. — Соседи, — сказал, — сочтёмся. Когда у вас яблони добрые, а у меня внизу двор голый. Осенью саженцами поделитесь. Вот и расчёт.