— Свадьбы не будет, и ребёнка твоего мне не надо. Найдёшь кого попроще. Деревенские нер...
— Свадьбы не будет, и ребёнка твоего мне не надо. Найдёшь кого попроще. Деревенские неразборчивы (часть 2) Дом встретил Полину знакомым запахом сушёных трав, печной глины и чего-то ещё, неуловимо родного, чему нет названия. Всё было на своих местах, как будто она и не уезжала. Часы с гирьками на стене, вышитый рушник над зеркалом, лежанка у тёплого печного бока. Полина опустилась на лавку и наконец разревелась по-настоящему, в голос, как не могла себе позволить всю дорогу. Баба Клава не утешала. Она поставила на стол крынку с молоком, отрезала ломоть хлеба, села напротив и просто ждала, пока внучка выплачется. Когда Полина затихла, вытерла лицо и стала есть, старушка заговорила не о городском, не о позоре, а о деле. — Значит, так. Рожать тебе через сколько? — В конце осени, — шмыгнула носом Полина. — Успеем, — кивнула баба Клава. — До холодов оклемаешься, я тебя откормлю, а там и малой подоспеет. Работа найдётся на ферме. Доярки нужны, слыхала от соседок. Пока живот не мешает, устроишься, копеечку заработаешь. А как срок подойдёт, дома побудешь. Я подсоблю. Не пропадём. Она говорила так уверенно, что Полине и вправду стало казаться: не пропадём. Страх, что весь день сидел у неё в горле колючим комом, начал понемногу таять. Она была дома. Здесь были стены, которые её помнили, и старая женщина, которая любила её просто за то, что она есть, а не за отца в поле или платье в шкафу. — Бабушка, а этот Глеб, он кто? — спросила Полина, доедая хлеб. — Что-то я его не помню. — Глеб-то? — Баба Клава поставила крынку обратно. — Он приезжий. Лет пять как. С малой девчонкой приехал, поселился у старой мельницы, что за оврагом. Плотник, руки золотые, полсела ему обязаны. Кому забор, кому сруб, кому колодец почистить. Тихий, непьющий, живёт особняком. А жены у него, говорят, нет: то ли померла, то ли бросила, никто толком не знает. А он не рассказывает. Дочку один тянет. Старушка помолчала, глянула на Полину внимательно. — Хороший мужик, редкий. Полина ничего не ответила, только отвела глаза. Ей сейчас было не до мужиков, хоть хороших, хоть каких. У неё внутри всё ещё саднило от предательства, и мысль о том, чтобы снова кому-то верить, казалась дикой. Но перед глазами почему-то стояла не машина, что бросила её на обочине, а телега с гнедой лошадью, и девочка, махавшая тряпичной куклой, и спокойные обветренные руки на вожжах. Ночью Полина долго не могла уснуть. Она лежала на лежанке, слушала, как в углу скребётся сверчок, как посапывает во сне баба Клава за занавеской, и клала ладонь на живот, где иногда толкался малыш. «Ничего, — шептала она в темноту. — Мы дома. Мы теперь дома, и я тебя никому не отдам, слышишь? Никому». За окном стояла тёплая августовская ночь, пахла скошенной травой. Где-то далеко брехали собаки, и село дышало ровно и глубоко, как дышит человек, которому нечего скрывать. А на краю села, у старой мельницы, в маленьком окошке ещё долго горел неяркий свет. Там Глеб при лучине пришивал тряпичной кукле оторванную ногу, потому что обещал дочери, а обещание он привык держать. Первые недели дома вышли тяжёлыми, но и целительными. Полина поднималась с рассветом, помогала бабе Клаве по хозяйству, доила козу, полола грядки, носила воду от колодца, останавливаясь передохнуть, когда живот начинал тянуть. Тело помнило деревенскую работу. Руки сами вспоминали, как держать тяпку и как отжимать бельё. И в этой простой честной усталости было спасение. Пока руки заняты, голове некогда прокручивать пыльную обочину и сухой смех человека, который её бросил.