В его глазах было такое спокойствие, что Полина невольно залюбовалась этим человеком. И...
В его глазах было такое спокойствие, что Полина невольно залюбовалась этим человеком. И говорил он очень уверенно. Но Полина видела: он бодрится больше для неё и для Сони, а сам не уверен. Против районных связей Кирилла деревенское честное слово могло и не выстоять. И тогда Полина приняла решение, от которого у неё самой холодело внутри. — Глеб, — сказала она. — Я знаю, как его унять. — Как? — переспросил он, и между бровями у него пролегла глубокая складка. — Он боится огласки пуще всего. У него свадьба, невеста богатая, отец её — человек с весом. Кирилл сам сказал, чтоб духу моего рядом с его именем не было. Он потому и деньги совал, откупался, чтоб я молчала. Значит, его сила в тайне. А коли тайна перестанет быть тайной… — Она перевела дух. — Если те люди, невестина родня, узнают, что он бросил на дороге беременную, что откупиться пробовал, что дом отбирает у безвинного из мести, какой он им зять? Побрезгают. Он это понимает лучше меня. Глеб покачал головой. — Опасно это. Он же на всё пойдёт, коли загнать в угол. — А он уже пошёл, — тихо сказала Полина. — Уже загнал нас. Отступать некуда, Глеб. Я не хочу воевать. Я хочу, чтобы он оставил нас в покое. И есть один способ ему это объяснить. Не грозить, а показать, что и у нас есть чем ответить. Я напишу его невесте. Не со зла, просто напишу правду и дам ему знать, что письмо готово. Пусть выбирает: отступится от тебя, от мельницы, от нас всех и живёт себе как хочет — я и слова никому не скажу. А не отступится — правда уйдёт туда, куда ему всего страшнее. Глеб долго молчал, глядя на неё, потом произнёс с тихим удивлением: — А ты, оказывается, посильнее меня будешь. Я вот кулаками привык, а ты головой. — Я не сильнее. — Полина слабо улыбнулась. — Я просто знаю, где у него тонко. Полтора года рядом прожила. На что-то же должны были они сгодиться. В тот же вечер она села писать. Далось это нелегко. Не потому, что не хватало слов, а потому, что снова пришлось окунуться в то, что она хотела забыть. Она писала не мстя, не растравляя себя. Писала ровно как было: как встретились, как обещал жениться, как узнал о ребёнке, как высадил на обочине с сухим смехом, как приехал потом откупаться и грозить, как теперь отбирает дом у чужого человека из мести. Она не прибавила ни слова лжи. Правды хватало с лихвой. Баба Клава сидела рядом, подсказывала, где яснее сказать, и, дочитав, покачала головой. — Складно вышло. Всякий, кто прочтёт, руки ему не подаст. Оставалось только переписать начисто и передать Кириллу, что письмо есть. Полина знала, где его искать. Люба через заведующую фермы разузнала, что комиссия из района приедет снова через неделю. Всё та же, и Кирилл будет с ней, значит, надо ждать. А пока Полина не позволила беде проглотить всю её жизнь. Она понимала: если сидеть и трястись от страха, то никаких сил на решительный день не останется. И потому дни до приезда комиссии она прожила, как жила, только теперь ещё крепче держась за тех, кто был рядом. Она вязала малышу чепчик, сидя на крыльце в редких тёплых лучах, ходила с Любой за поздними опятами в ту самую рощу, где когда-то её подобрал Глеб. И роща эта, где всё началось, теперь казалась ей доброй, почти родной. Люба болтала без умолку, смешила её до слёз, рассказывая, как за ней ухлёстывает нескладный тракторист с соседней фермы. И Полина смеялась, забывая на время про Кирилла, про мельницу, про всё. Глеб за эти дни ни разу не заговорил о своей беде при Соне. Берёг девочку. Он мастерил ей обещанные санки, и Соня, ещё не ведая, что над домом нависла угроза, сияла от счастья и всем рассказывала, что зимой будет кататься с самой высокой горки. Полина приходила, помогала, красила полозья, а Соня вертелась рядом. И в эти вечера у мельницы было так тепло и просто, что не верилось в надвигающуюся грозу.