— Свадьбы не будет, и ребёнка твоего мне не надо. Найдёшь кого попроще. Деревенские нер...
— Свадьбы не будет, и ребёнка твоего мне не надо. Найдёшь кого попроще. Деревенские неразборчивы (часть 3) Полина стояла, будто приклеенная к полу, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Таких сюрпризов она не ожидала. Кровь ударила в лицо, потом отхлынула, оставив ощущение ледяной пустоты. Кирилл стоял в десяти шагах, что-то говорил другим приезжим, показывал рукой на сараи, и голос его, тот самый, ровный, уверенный, долетал до неё обрывками. Он приехал не к ней. Он вообще не знал, что она здесь, на ферме. Для него это была просто ферма в глухом селе, куда его занесло по каким-то районным делам. И именно неожиданность встречи, видимо, так его и напугала. Первым желанием было спрятаться. Полина отступила в тень сарая, поставила подойник, прижала руку к бешено колотящемуся сердцу. Люба, работавшая рядом, заметила, что с подругой неладно. — Ты чего, белая как мел, дурно что ли? Сядь вот на солому, сядь. — Тот в светлом, — выдавила Полина, — который у сараев. Это он, отец моего малыша. Люба ахнула, выглянула из-за угла, разглядывая приезжего с откровенной ненавистью. — Этот хлыщ. Ну и рожа сытая. И несовестно ему по земле ходить. Хочешь, я ему при всех выскажу, кто он есть? — Не надо. — Полина перевела дыхание. — Не надо, Люба. Не хочу я, чтобы он знал, чтобы вообще знал, что я тут. Ничего мне от него не нужно. Она сама удивилась, до чего твёрдо это прозвучало. Ещё месяц назад одно воспоминание о нём выбивало её из колеи на весь день, а сейчас, увидев его живьём, она вдруг поняла с ясностью: она не хочет ни мести, ни объяснений, ни его раскаяния. Она хочет только, чтобы он ушёл со двора и из её жизни навсегда, оставив её в покое. Но уйти незамеченно не вышло. Комиссия двинулась вдоль сараев, и Кирилл, скользя равнодушным взглядом по дояркам, наткнулся на Полину. Мгновение он смотрел, не узнавая, а потом узнал. Полина увидела, как дёрнулось его лицо. Дальше он подошёл уже вечером, когда комиссия разъехалась, а Полина шла с фермы. Вызвал к себе, говорил коротко и зло. Предлагал деньги, чтобы молчала, — видимо, ещё с тех пор, как бросил её, он приезжал в село и пытался откупиться. Грозил, если вздумает явиться в город или назвать его имя. Говорил, что у него свадьба, невеста с весом, отец невесты — человек серьёзный, и чтобы духу её рядом с его именем не было. Полина отказала и в деньгах, и в разговоре. Ушла, не оглядываясь. А через некоторое время ударили уже не по ней. Ударили по Глебу. На мельницу пришла бумага: дом якобы числится не за ним. Старый Евсеевич, у которого Глеб дом как есть выкупил при живых свидетелях, два года как помер, а расписку Глеб, по его же словам, дурак, толком и не сберёг. Так по-соседски всё было, на слове. Вот и вцепились. Кирилл, у которого были связи в районной администрации, дал делу ход через нужных людей, спрятался за чужими руками и остался в стороне. Полина поняла всё до конца. Кирилл был не глуп. Он ударил именно туда, где Глеб слаб, где на честном слове всё держалось, как это часто у деревенских и бывает. Дал делу законный ход, спрятался за чужими руками, а сам остался чистеньким. И теперь у Глеба могли отобрать дом — у человека с ребёнком на руках. За то, что он посмел встать между Полиной и её обидчиком. — Это он, — сказала Полина. — Кирилл. Больше некому. Я ему отказала, а он вот как по тебе бьёт, потому что понял: тебя ударить мне больнее, чем себя. Глеб посмотрел на неё, и в глазах его не было ни укора, ни сожаления, что связался. — Знаю, что он. Ты мне про него рассказывала. Ну и что теперь? Мельницу отдать да и тебя ему на растерзание? Не бывать. Что-нибудь придумаем. Свидетели живы. Соседи, что при покупке были. Найду, кто подтвердит. Не на голом месте живу.