— Снимай похоронные, мать! — рявкнула дочь. В тот день я поняла, что мой единственный с...
— Снимай похоронные, мать! — рявкнула дочь. В тот день я поняла, что мой единственный собеседник — почтальон — Снимай похоронные, мать! — рявкнула в трубку Лена. Нина Петровна выронила блюдце. Тонкий фарфор брызнул осколками по выцветшему линолеуму. — Леночка, как же так? — прошептала она, прижимая к груди пустую руку. — Это же мои, на чёрный день. Я восемь лет по копеечке собирала. — Твой чёрный день уже наступил! — голос дочери срывался на визг. — Кириллу в институт поступать. На платное! Ты хочешь, чтобы твой единственный внук грузчиком пошел? Или в курьеры? — Но ведь двести тысяч там... — А надо триста пятьдесят! И еще за общагу платить. Все, мать, давай без этих твоих драм. Завтра приеду, поедем в банк. Гудки. Короткие, злые, бьющие по нервам. Нина осела на табуретку. Сердце колотилось где-то в горле. Восемьсот сорок три тысячи рублей. Именно столько лежало на ее сберегательном счете. Она врала дочери про двести, потому что знала: отнимут все. За окном хлопнула синяя калитка. — Хозяева! Есть кто живой? — раздался басовитый оклик со двора. Нина Петровна торопливо вытерла глаза краем застиранного фартука. Это был Игорь. Почтальон. Единственный человек, который за последние три года заходил в этот дом не для того, чтобы что-то забрать. — Иду, Игорёша, иду! — крикнула она, с трудом поднимаясь на затекших ногах. Она распахнула дверь. На крыльце стоял высокий мужчина в поношенной штормовке. В руках — синяя сумка, на сапогах — комья налипшей деревенской грязи. — Нина Петровна, вам тут заказное. И пенсия. — Он запнулся, вглядываясь в ее лицо. — Плакали опять? Дочка звонила? — Что ты, что ты! — Нина засуетилась. — Лук резала на суп. Проходи на кухню, я чайник поставлю. Игорь молча стянул грязные сапоги. Он всегда разувался, хотя Нина умоляла его не портить носки о ее старые половики. Он прошел на кухню, тяжело опустился на стул и положил на клеенку стопку квитанций. — Осколки вон у вас, —…