ГОРЬКИЙ МЁД 157
ГОРЬКИЙ МЁД 157 Надежде Матвеевне было на вид лет пять. Тихон называл её исключительно Наденькой. Когда она вбегала к нему, серьёзность мгновенно исчезала с его лица. — Наденька, вы опять без платка? — Мне не холодно. — Вот это, сударыня, будете объяснять не мне, а когда заболеете — доктору. — Я не заболею. — Очень убедительно. Он говорил с ней то на «вы», словно с маленькой взрослой барышней, то внезапно переходил на простое домашнее «ты». Серафим Егорыч сначала решил, что девочка — родственница. Фамилия была другая, отчество тоже ничего ему не говорило. В округе её называли воспитанницей Тихона Константиновича. Но чем чаще он бывал в Медовой, тем больше удивлялся их отношениям. Однажды Наденька подбежала к Медникову с какой-то игрушкой. — Дядюшка, посмотрите. Тихон наклонился к ней. — Показывай. Через несколько минут девочка, увлёкшись, вдруг сказала: — Папенька, а можно я… И остановилась. Серафим Егорыч невольно поднял глаза. Тихон Константинович даже не изменился в лице. — Что можно? Наденька договорила просьбу, и разговор продолжился так, будто ничего необычного не произошло. Но Серафим это запомнил. В другой раз он снова услышал то же обращение. Девочка тут же поправилась: — Дядюшка. — Я услышал и с первого раза, — спокойно ответил Тихон и погладил её по голове. Серафим Егорыч сделал вид, что занят чашкой. Однако мысль уже засела. Странно было другое: Тихон Константинович совершенно не соответствовал тому образу, который Серафим успел составить по чужим рассказам. Он не был ни угрюм, ни странен, ни тяжёл в общении. С Наденькой смеялся, терпел её вопросы, позволял бегать вокруг себя, слушал детские рассказы так внимательно, словно от них зависело что-то важное. И Серафим всё чаще думал: отчего такой человек живёт один? Жены нет. Ребёнок есть. И ребёнок иногда называет его отцом. Объяснение постепенно сложилось само собой. Возможно, Наденька действительно его дочь. Рождённая вне брака. Мать, вероятно, была женщиной небогатой или такой, с которой Медников по каким-то причинам не мог связать жизнь. Ребёнка он забрал себе, дал воспитание, поселил в доме, а чтобы не возникало лишних разговоров, называл воспитанницей. Серафиму Егорычу такое объяснение казалось вполне разумным. Он ничего не выяснял. Не спрашивал Тихона. Не расспрашивал слуг. И уж тем более никому не пересказывал своих догадок. Тайна, о которой знают все, ничего не стоит. А тайна, которую знаешь только ты, однажды может оказаться полезной. Поэтому при очередном приезде в Медовую, когда Наденька снова выскочила навстречу Тихону и он, забыв о госте, поднял её на руки, Серафим Егорыч лишь добродушно улыбнулся. — Любит вас девочка. — А я её, — просто ответил Тихон. — Это видно. Медников посмотрел на него чуть внимательнее. Серафим Егорыч тут же перевёл разговор на пасеку. Он умел чувствовать границу. И пока не собирался её переступать. Ему вполне хватало того, что отношения с богатым соседом становились всё лучше, что в Медовой его принимали без раздражения и что сам Тихон Константинович, человек обычно замкнутый, позволял управляющему Калитина бывать в своём доме. А то, кем на самом деле была маленькая Надежда Матвеевна, Серафим Егорыч оставил при себе. На будущее. Тихон Константинович видел в девочке не часть своей жизни, а её смысл. Ему хотелось, чтобы у неё было всё лучшее — не потому, что ребёнок требовал или капризничал, а потому, что он сам не умел смотреть на неё и не думать о том, чего ещё можно ей дать. В доме довольно быстро поняли, кто здесь главный. Наденьке достаточно было появиться утром в кабинете, как Тихон Константинович откладывал бумаги. — Доброе утро, Надежда Матвеевна. Девочка чинно приседала. — Доброе утро, Тихон Константинович. Он смотрел на неё с притворной строгостью. — А дядюшка куда исчез? Она тут же улыбалась. — Доброе утро, дядюшка. — Вот теперь правильно. Если Наденька заболевала даже самым лёгким насморком, Тихон тревожился так, будто случилось несчастье. Если она за обедом плохо ела, непременно выяснял, что повлияло на плохой аппетит