Горький мёд 165
Горький мёд 165 Весь остаток дороги она то замолкала, то вдруг вспоминала ещё какую-нибудь подробность визита. Как Мария Ивановна говорила с ней почти, как со взрослой. Как Алексей Сергеевич рассказывал о театре. Как нелепо они познакомились и как он едва не выронил её руку. — Это было ужасно, — сказала Наденька. — Что именно? — Наше знакомство. — А мне кажется, раз вы до сих пор его помните, оно удалось. Она задумалась. Наверное, удалось. В Медовую она вернулась другой. Не потому, что успела измениться за один день, а потому, что впервые почувствовала: за пределами привычного мира существует ещё один, огромный и волнующий, где есть незнакомые дома, люди, музыка, разговоры и молодые люди, которые при встрече с ней тоже могут краснеть и теряться. И этот мир неожиданно оказался вовсе не страшным. Наоборот. Ей захотелось увидеть его снова. После поездки к Щукиным Надежда Матвеевна рассказывала Анне Карловне о визите долго, но как-то выборочно. Она подробно описала дом, гостиную, Марью Ивановну, даже то, как неловко сначала чувствовала себя в передней и не знала, куда деть руки, пока с неё снимали накидку. Рассказала, как хозяева приняли их, как Сергей Григорьевич увёл Тихона Константиновича в кабинет, как её саму посадили в гостиной. Но стоило Анне Карловне спросить об Алексее Сергеевиче, как подробности вдруг заканчивались. — Молодой человек оказался приятным? — спросила гувернантка, не отрываясь от вышивки. — Да. — Разговорчивым? — Вполне. — О чём вы говорили? Наденька пожала плечами. — Обо всём. Анна Карловна подняла глаза. — Это не ответ. — Мы говорили о музыке, о танцах, о городе. — И всё? — А о чём ещё мы должны были говорить? Гувернантка ничего не ответила, но уголки её губ дрогнули. Надежда сразу это заметила. — Почему вы улыбаетесь? — Я не улыбаюсь. — Улыбаетесь. — Тогда, вероятно, вспомнила что – то приятное. Наденька нахмурилась и больше про Алексея Сергеевича не сказала ни слова. Зато самой себе она рассказывала о нём снова и снова. Иногда среди дня совершенно неожиданно перед ней возникало его лицо — чуть смущённое в первые минуты знакомства, потом оживлённое, когда они заговорили о танцах. Она вспоминала, как нелепо подала ему руку и как они оба одновременно попросили прощения. Тогда ей хотелось провалиться сквозь пол, а теперь это воспоминание почему-то заставляло улыбаться. Она помнила даже такие мелочи, которые совсем не собиралась запоминать: как Алексей Сергеевич отводил глаза, когда смущался; как начинал говорить быстрее, если тема его увлекала; как совершенно серьёзно уверял, что мужчины тоже боятся первого бала. По вечерам Надежда иногда лежала с закрытыми глазами и вместо строчек прочитанной книги видела совсем другое: яркую гостиную Щукиных, окно, возле которого стоял Алексей Сергеевич, его улыбку. Это новое чувство одновременно нравилось ей и тревожило. Она ещё сама не знала, что с ним делать. Зато очень хорошо знала, чего ей вдруг захотелось. Танцевать. Ещё лучше. Ещё увереннее. Так, чтобы однажды, если ей действительно доведётся оказаться на балу, она не думала о каждом движении ног и не боялась ошибиться. Николай Николаевич, учитель танцев, довольно скоро заметил перемену. — Ещё раз, — сказала Надежда после того, как они закончили связку. — Надежда Матвеевна, мы уже повторяли её четыре раза. — Значит, пятый будет лучше. — Ноги у вас тоже должны когда-нибудь отдыхать. — Потом. Николай Николаевич рассмеялся. — Что с вами произошло после поездки в город? Она мгновенно покраснела. — Ничего. — Тогда прежде вы были значительно милосерднее к своему учителю. — Я просто хочу научиться танцевать хорошо. — Вы и так танцуете хорошо. — Хорошо — это не прекрасно. Он с любопытством посмотрел на неё. — А зачем вам вдруг понадобилось прекрасно? Надежда отвела глаза. — Просто так. — Самая подозрительная причина. — Николай Николаевич! — Хорошо, хорошо. Сначала ещё раз поворот. Только не торопитесь. Она занималась до тех пор, пока не начинала уставать по-настоящему. Потом всё равно просила показать ещё одно движение, ещё