На выходных Артём решил «исправиться». Он купил цветы, приготовил завтрак, включил её л...
На выходных Артём решил «исправиться». Он купил цветы, приготовил завтрак, включил её любимую музыку. Ира смотрела на всё это с каким-то отстранённым удивлением, будто наблюдала за чужой семейной идиллией. — Зачем это? — тихо спросила она, когда он поставил перед ней чашку кофе. — Потому что… — он запнулся, пытаясь найти правильные слова. — Потому что я хочу, чтобы ты знала, что ты важна для меня. Она помолчала, потом провела пальцем по лепесткам розы. — Важна — это когда тебя замечают каждый день. А не когда пытаются загладить вину букетом. Эти слова ударили больнее любой ссоры... Артём продолжал помогать Марине. И однажды Ира решила проверить. Не из ревности — из отчаяния. Она поехала туда, где, по словам Артёма, он должен был быть «по делам», и увидела их вместе — у витрины магазина игрушек. Марина смеялась, её сын тянул её за рукав, показывая на огромного плюшевого медведя. Артём стоял рядом, такой живой, такой настоящий — совсем не тот человек, который вечерами молча пил кофе на их кухне. Ира подошла к ним. Артём увидел её, и лицо его в ту же секунду стало маской — виноватой, напряжённой. — Долго ты собирался мне врать? — спросила она спокойно. Слишком спокойно. Артём вспыхнул. Слова полились сами собой — резкие, злые, несправедливые. Он называл её параноиком, говорил, что она всё преувеличивает, что она душит его своей подозрительностью. И, самое страшное, он сказал это при Марине и её сыне. Марина побледнела, схватила мальчика за руку, будто хотела увести его подальше от этой бури. А Артём, сам не понимая, что делает, выпалил: — Всё. Я ухожу. Я не могу так больше... ...Он приехал к Марине, сел на её кухне, выдохнул: — Прости, что так ворвался. Но я… я не знаю, куда ещё идти. Марина смотрела на него долго, не отводя глаз. Потом достала из ящика старый альбом — тот самый, с рисунками из юности. Открыла на странице, где был набросок: он и она, сидят на заборе, смеются. Рисунок был наивным, угловатым, но в нём было столько света, что Артёму стало больно. — Знаешь, — тихо сказала Марина, — когда я смотрю на это, я вспоминаю не только хорошее. Я вспоминаю и то, как мы ссорились из-за пустяков, и как ты мог исчезнуть на три дня, потому что тебе «нужно было подумать», и как я плакала, потому что не знала, вернёшься ли ты. Мы были детьми. Мы не умели любить — мы умели только хотеть. Артём сжал кулаки. — Но сейчас я всё понимаю. Я хочу быть с тобой. Не как тогда — по наитию. А осознанно. Марина покачала головой. — Нет. Ты сейчас хочешь не меня. Ты хочешь сбежать от своей боли. А я не хочу быть чьей-то дверью из одной беды в другую. Ты хороший человек, Артём. Но ты должен сначала разобраться с тем, что оставил позади. Не разрушай то, что строилось годами, ради иллюзии, что где-то будет легче. Он сидел, оглушённый её словами, и чувствовал, как рушится его красивый план... ...По дороге домой Артём заехал в маленький круглосуточный магазин. Взял бутылку воды, пачку печенья — и вдруг увидел на полке ту самую шоколадку, которую Ира любила в детстве. Он купил её, не задумываясь, и всю дорогу держал в руке, как талисман. Когда он открыл дверь квартиры, в комнате горел ночник. Ира сидела на диване, рядом стояла её сумка — собранная, готовая к отъезду. — Ты уезжаешь? — хрипло спросил он. Она подняла на него глаза. В них не было слёз — только усталость и какая-то горькая решимость. — Я хотела проверить. Смогу ли я уйти. Оказалось, могу. Но знаешь, что страшнее всего? Что я не чувствую облегчения. Только пустоту.