Тамара Сергеевна что-то начала про «нормальную семью». Юля положила трубку.
Тамара Сергеевна что-то начала про «нормальную семью». Юля положила трубку. Артём, к её удивлению, не стал выгораживать мать. На следующий день он сам поехал к ней и вернулся тихим и молчаливым. Вечером сказал только: — Поговорил. Больше такое не повторится. И не повторилось. Но и лучше не стало. А потом начались странности... Сначала Тамара Сергеевна стала чаще звонить сыну — не по делу, а «так, поболтать». Потом позвонила самой Юле. Голос был непривычно мягкий. — Юленька, может, заглянешь на чай? У меня пирог с вишней, свеженький. Юля держала трубку и ждала продолжения. Подвоха не было. Было хуже: не было ничего, кроме чужой, заученной теплоты в голосе. — Извините, не получится. Много дел. — Ну как хочешь, милая. Слово «милая» застряло в ухе на весь вечер. Юля даже пересолила суп — потом ещё долго смотрела на кастрюлю, как будто та была в сговоре. Через пару дней пришло сообщение с фотографией: помпезный фарфоровый сервиз с позолотой и розочками. — Ты вроде любишь красивую посуду? Забирай, у меня таких два. — Спасибо. Но я предпочитаю чашки, которые не страшно разбить, — ответила Юля. Ясность пришла, когда Артём между делом упомянул: младший сын Тамары Сергеевны с женой перебрались в Новосибирск, новая работа, ипотека. В посёлке мать осталась одна. Внука у неё нет, и не будет — жена Коли детей не хочет. Единственной женщиной с ребенком поблизости оставалась Юля. Всё объяснилось за один вечер. Тамара Сергеевна не подобрела. Она осталась одна и искала, к кому бы прислониться... Через неделю они столкнулись у входа в аптеку на въезде в посёлок. Тамара Сергеевна шла с пакетом, лицо усталое, понурое. Увидев Юлю, она оживилась. — Юленька! Какая встреча! Слушай, зайдёшь на недельке? Я медовик испеку. Поболтаем. — Здравствуйте, Тамара Сергеевна, — сказала Юля. — Помните, как вы мне сказали, что мне придётся постараться, чтобы вписаться в вашу семью? Та замялась. — Это ж я просто присматривалась. Ты пойми… — Не пойму. Тогда вы меня не впускали, хотя я не просилась. Теперь пытаетесь войти к нам. Только я вас не жду. И впускать не собираюсь. Тамара Сергеевна секунду стояла молча. Потом поправила воротник куртки, который и так был в порядке. — Ну что ж. Как знаешь. И пошла дальше, чуть ссутулившись, как будто только теперь на неё навалился собственный пустой дом. ...Вечером в субботу зазвонил телефон. Артём ответил, выслушал, коротко кивнул. — Да, передам. Спасибо. Пока. — Что там? — спросила Юля, не отрываясь от бочонков. — Мама просила поздравить тебя с Восьмым марта. — Понятно. Могла бы не утруждаться. Меня и без неё есть кому поздравлять. И это не было злостью. Просто факт: у неё был свой дом, свои праздники и человек рядом, который не исчезает при первом намёке на конфликт. Когда-то Юля тратила годы на то, чтобы понравиться чужой матери. Теперь ей не нужно было нравиться никому, кроме себя и своих. Артём выдвинул бочонок с числом тридцать восемь. Саша заорал «есть!» и стукнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки, стоящие на полке. Интересная все таки игра "лото", семейная... За окном темнел посёлок, редкие фонари горели вполсилы. Где-то в нескольких километрах, за пустым коттеджным кварталом, в слишком большом и слишком тихом доме Тамара Сергеевна, наверное, тоже сидела у окна. Юля позволила себе секунду жалости — и отпустила её. Дверь своего дома она больше не открывала тем, кто однажды сказал: «Ты здесь лишняя».