— Открывай, мам! Я знаю, ты дома! — рявкнул он, будто она специально тянула.
— Открывай, мам! Я знаю, ты дома! — рявкнул он, будто она специально тянула. Елена Васильевна щёлкнула замком. Дверь распахнулась. Артём шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, с сумкой, в которой, казалось, уместилась вся его жизнь. Криво улыбнулся — и в этой улыбке не было ни радости, ни облегчения, только усталость пополам с вызовом. — Ну, привет, мать. Принимай гостя, — бросил он и прошёл мимо, не разувшись, как у себя дома. А она кинулась к нему, сама не понимая, что делать — то ли обнять, то ли схватить за плечи и закричать: «Где ты был?! Как ты мог!» Слёзы брызнули сами собой. Она прижалась к нему, а он стоял, как столб, только сумку крепче прижал к боку... Через минуту вместо радости пришла тревога. Артём был какой-то… чужой. Осунулся, глаза бегают, от него тянуло дешёвым табаком и чем-то кислым — будто он неделю не спал и всё это время глушил усталость чем попало. И главное — не посмотрел ей в глаза. Ни разу. — Тёма, а где Вика? Где дети? Ты один? — выпалила она, пока голос не пропал. Он поморщился, будто у него зуб разболелся. — Нету Вики больше. Разбежались. И не надо с расспросами, ладно? Дай просто прийти в себя. Все потом. И пошёл в комнату. Бросил сумку, не раздеваясь, рухнул на диван. Елена Васильевна осталась стоять посреди коридора, как лишняя деталь интерьера. Потом засуетилась — накрыла на стол, поставила чайник, всё делала на автомате, а в голове стучало: «Что-то не так. Что-то очень не так»... Первые дни она вообще боялась слово сказать. Думала: «Ну, вернулся. Ну, сложный. Ну, устал. Сам расскажет, когда будет готов». Но Артём молчал. Торчал в телефоне, почти не выходил на улицу, только вечером шагал в магазин — и каждый раз возвращался с пакетом, в котором позвякивали бутылки. На третий день Елена Васильевна всё-таки не выдержала. — Ты надолго, сынок? — спросила осторожно, будто ступала по тонкому льду. Артём хмыкнул. — А что, надоел уже? — Да не надоел. Просто… хочу понять, что происходит. — А что понимать? Жизнь такая. Вика оказалась не той, кем казалась. Всё. Точка. Елена Васильевна хотела сказать: «А я тебе говорила», но вовремя прикусила язык. Да, она говорила, что Вика слишком лёгкая, слишком «всё потом», слишком не для Артёма. Но он тогда только злился: «Мам, не лезь. Мы сами разберемся». И они жили. И дети родились. А потом Артём будто отрезал ее от своей жизни — ни звонков, ни визитов, как будто и не было у нее сына — Ладно, пусть так, — сказала Елена Васильевна. — Только… ты работу собираешься искать? Артём дёрнул плечом. — Собираюсь. Но ты сама знаешь, какое сейчас время. С моим дипломом и опытом — только на склад. А я не хочу быть чьей-то шестеркой за копейки. Не надо мне этого счастья. Елена Васильевна кивнула. Спорить не хотелось. Да и сил не было... ...А потом началось то, от чего у неё внутри всё сжималось. Артём пил каждый день. Сначала понемногу, потом — уже не просыхая. Денег не давал, наоборот — тянул: «Мам, дай на сиг.ареты, на проезд, ну хоть сто рублей». Дай, дай, дай... А Елена Васильевна была пенсионеркой, пенсия — впритык, и каждый рубль приходилось считать. Но она давала. Потому что — сын. Потому что где-то внутри ещё жила надежда: «Вот сейчас он выдохнет, придёт в себя и станет прежним. С характером, но прежним». Но прежним он не становился. Перед ней был чужой человек — злой, резкий, готовый сорваться из-за любого слова... ...Прошёл почти месяц. Елена Васильевна чувствовала, что больше не выдержит. Когда Артём ушёл за очередной бутылкой, она достала телефон и набрала Вику. Та ответила не сразу. Голос был уставший, будто она разговаривала, не отрываясь от какого-то бесконечного дела. — Вика, прости… — начала Елена Васильевна, и голос дрогнул. — Он у меня. Уже месяц. И ничего не говорит. Что случилось? Тишина в трубке повисла, как тяжёлая штора. Потом Вика заговорила — ровно, но в каждом слове чувствовалась горечь. — Вы всегда его защищали, — сказала она. — Всегда находили ему оправдание. А я… я просто пыталась выжить. Он нас бросил. Детей оставил без копейки. Долгов набрал —