Он шагнул ближе. Слишком близко. Поднял руку — не ударил, просто резко махнул, будто хо...
Он шагнул ближе. Слишком близко. Поднял руку — не ударил, просто резко махнул, будто хотел схватить воздух. Но Марина отшатнулась. И в этом движении было всё: страх, обида, конец. — Не подходи, — прошептала она. — Да я и не собирался! Ты вечно всё преувеличиваешь! Правду твоя мать говорит, ей-богу! Она позвонила маме в тот же вечер. Рассказала — про переписку, про то, что не помогает, про руку. — Ну, замахнулся и что — не ударил же. Ты ж понимаешь, мужики все так делают, когда ты их доводишь. Ты ж вечно… Ну не важно. Подумай: не пьёт, работает, жильё есть. Ты что, хочешь с ребёнком на руках одна остаться? — Мам, он руку поднял. — И что? Рука — это ещё не кулак. Ты не нагнетай. Все ссорятся, все мирятся. Ты подумай, куда ты пойдёшь с ребёнком? Ко мне? У меня однокомнатная, мне помогать нечем. Ты это понимаешь? Марина положила трубку. Села на пол, прислонившись спиной к стене. Артёмка спал в кроватке, сопел тихо и ровно. И Марина думала: «Мама не защитит. Мама никогда не защитит. Она скажет «терпи», потому что мне некуда идти — а ей неудобно меня принять». Это было не обидой. Это было ясностью. Холодной, как ледяная вода, которая обдала ее с головы до ног. И отрезвила... Подруги помогли. Одна дала ключи от квартиры, где жила раньше — она переехала к парню, квартира пустовала. Вторая привезла еду. Третья приходила и сидела с Артёмкой, чтобы Марина могла поспать. Никто не говорил «я же предупреждала». Никто не тыкал ее носом. Они просто были рядом. Через две недели она подала на развод... А мама… Мама вдруг стала на её сторону. — Правильно сделала! Я всегда чувствовала, что он эгоист. Помнишь, я говорила? — Нет, мам, не говорила. Ты говорила, что он надёжный. Что мне таких упускать нельзя. — Ну… я тогда не всё знала. А теперь вижу: он тебя не ценил. Я же сразу говорила — слишком напористый. Такой и ударить может. Марина слушала и понимала: мама не стала другой. Она просто поменяла флаг. Потому что теперь развод был удобным — подруги помогли, квартира нашлась, ребёнок пристроен. Теперь можно было сказать: «Я всегда была за тебя», не признавая, что раньше была против. Что отговаривала. Что говорила «терпи». Что закрывала глаза на поднятую руку — потому что принимать дочь с ребёнком было неудобно. — Мам, а если бы мне некуда было идти? Ты бы тоже сказала «правильно»? — Ну зачем ты так… У тебя же есть я, конечно… — Но места у тебя для меня нет. И помогать ты не можешь. Ты сама говорила. Мама замолчала. И в этом молчании было больше правды, чем во всех её словах за последние десять лет...