— Не только Митю проверял. Улю тоже. Мать посоветовала: раз уж делать, так на обоих. Чт...
— Не только Митю проверял. Улю тоже. Мать посоветовала: раз уж делать, так на обоих. Чтобы потом вопросов не было. Я хотел тебе сказать, — голос у него сел, и он сглотнул, — но она отговорила. Сказала: сначала результат, потом разговоры. Он протянул второй лист. Лиза выхватила его — и Артём смотрел, как побелели её пальцы на бумаге, как глаза пробежали строчки. Раз, другой, третий. Как лицо погасло — разом, без остатка. Колени просто выключились, и она сползла на табурет, всё ещё держа лист перед собой на вытянутых руках. Уля — не его. Три года. Три года колыбельных песенок, шапочек, каш и «папа, подуй на царапинку». — Ошиблись, — прошептала она. — Лаборатории ошибаются. Такое бывает. Пересдадим. Завтра поедем и пересдадим, и... — Поедем, — легко согласился Артём. — И проверим, вдруг лаборатория и правда ошиблась. Стало так тихо, что слышно было, как за стеной Матвей шебуршит одеялом во сне. — Кто он? — спросил Артём. Спокойно. Даже сам удивился. — Первая любовь, — выдавила Лиза в ладони. — Случайно встретились. Он тоже был несвободен. Один раз, Артём, один-единственный раз, я же не планировала... — А Уля? — А Уля что? — она подняла мокрое лицо. — Уля не „что“. Уля — дочь этого „одного раза“. Три года я растил её, а ты молчала. Знала, о чем молчишь. Лиза открыла рот. Закрыла. По кухне ползло что-то тяжёлое, беззвучное. — Я соберу Митину сумку, — сказал Артём. — Поживу у мамы. Ты съезжай. Квартира моя, оформлена до брака, ты в курсе. И давай без громкого суда — Уле это нужнее, чем нам обоим. — Она тебя папой зовёт! — Лиза рванулась к нему, вцепилась в рукав. — Ты не можешь! Три года! Она тебя любит, а я одна, что я буду делать с ребенком... — Придумаешь, — сказал Артём и осторожно высвободил рукав. — А Митя, кстати, — мой. Это теперь единственное, в чём я уверен. У двери он обернулся. Лиза стояла посреди кухни — маленькая, с мокрым лицом, с листом, который так и не выпустила. Бумага в её пальцах была смята... — Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я бы так и жил. Растил её и любил, не зная ничего. Всю жизнь. Ты сама всё сломала. Каждым вечером, каждой жалобой, каждой фразой „он на тебя не похож“ — ты сама это сделала. Своими руками. Дверь закрылась мягко. Он всегда закрывал ее мягко. А Лиза осталась стоять в кухне, где гудел холодильник, где на столе лежали два листа — один про Матвея, второй про её собственное прошлое, — и понимала то, что не сможет сформулировать ещё очень долго: она сама шла к этому вечеру. И дошла. Ровно до этого стола. Ровно до этого конверта. В детской глухо звякнуло. Она даже не обернулась...