А этот- будто с чужого двора 📖 Эту куклу Уля любила больше всего на свете. С косой из ...
А этот- будто с чужого двора 📖 Эту куклу Уля любила больше всего на свете. С косой из пряжи, с одной пуговицей вместо глаза — Лиза сама её пришила, когда один глаз потерялся. И вот теперь пуговица смотрела с пола, а рука куклы лежала отдельно, будто её отломили одним движением. — Ты это видел? — Лиза стояла посреди гостиной, и голос у неё был ровный. Слишком ровный. Так звучит вода перед тем, как закипит. Артём отложил ноутбук. Митя сидел в углу у книжного шкафа, обхватив колени, и прижимал к груди серого зайца — того самого, лохматого, с расплющенным ухом. Пять лет человеку. Пять, и он уже умеет делать такое лицо, от которого у отца что-то обрывается внутри. — Митя. Скажи папе, что случилось с куклой. — Я не хотел... Она упала сама, я только... — Видишь? — Лиза развернулась к мужу. — Она сама. Упала сама. Рука отломилась сама. Ты слышишь, что он говорит? Артём поднял куклу. Пластик на сломе был светлый, свежий — ломали недавно. Он смотрел на этот слом и не знал, что думать. Дети ломают игрушки. Дети врут, когда страшно. Всё это правда. Но по спине всё равно ползло холодное ощущение — не от куклы, от Лизиного лица. Там не было обычной злости, бытовой, как от пролитого молока. Там было что-то собранное. Готовое. — Иди к себе, Митя. Мы потом поговорим. Мальчик проскользнул мимо — быстро, вжав голову в плечи. Дверь в детскую щёлкнула. — Третий раз за неделю, — сказала Лиза, когда за ним стихли шаги. — Сначала варенье. Потом Улины карандаши, помнишь? Теперь вот, кукла. Он её ненавидит, Артём. Ты этого не видишь, потому что не хочешь. — Он ребёнок. — Он твой ребёнок, — она сделала паузу, и пауза вышла длиннее, чем нужно. — Вот именно. И ее... Дальше все пошло, как подкрадывается простуда: сначала незаметно, потом уже не продохнуть... Каждый вечер — отчёт. Матвей разлил суп. Матвей наступил Уле на ногу, специально. Воспитательница в садике «позвонила и жаловалась» — Артём так ни разу и не перезвонил, не проверил, а потом корил себя за это по дороге на работу, глядя, как дворники без конца гребут грязь у обочины. Лиза работала красиво. Без криков. Тихим голосом, за вымытой посудой, над дочкой, уложенной спать. Идеальный злодей — с полотенцем в руках и усталым вздохом. — Нормальные дети в его возрасте уже едят аккуратно. А этот как... — говорила она, вытирая стол так, будто он лично её оскорбил. — Я не выдумываю. Я просто констатирую. Артём начал задерживаться на работе. Дописывал отчёты, которых не было. Сидел в машине у подъезда по сорок минут, потому что парковка у дома бесплатная, а сам дом — нет. Внутри что-то скреблось: парню-то пять лет. Пять. Он же не выбирал, у кого родиться. Но и Лиза не выбирала — она вышла замуж за мужчину с ребёнком, и никто ей за это медали не выдал. Он объяснял себе всё это, пока однажды, чистя зубы, не поймал её взгляд в зеркале. Она стояла за спиной — просто стояла и смотрела. И улыбалась краешком губ. — Слушай, — сказала она потом, лёжа рядом в темноте. Голос мягкий, из тех, что шепчут на ухо на вечеринках. — А ты вообще уверен, что Митя твой? Артём замер с зубной щёткой в руке. Пена во рту почему-то показалась кислой. — Что? — Ну мало ли. Мать-то его какая была. Помнишь, ты сам рассказывал. — Она пощёлкала чехлом телефона о ноготь. Раз. Два. — Я не обвиняю. Я про спокойствие. Сделай тест. Один раз. Для себя. И спи спокойно. — Ты несёшь чушь. — Я забочусь о нашей семье, — она поцеловала его в щёку, и поцелуй был прохладный, как дверная ручка утром. — Посмотри на него внимательно. Хотя бы на губы, нос. Ни капли твоего. Он смотрел в потолок до утра. Нос. Какого чёрта — нос. У половины страны носы не в отца. Но зерно прорастает даже в бетоне, если его регулярно поливать...