Все под себя захапает и нас без наследства оставит 😡 — Пап, ты хоть понимаешь, на что ...
Все под себя захапает и нас без наследства оставит 😡 — Пап, ты хоть понимаешь, на что подписываешься? — Игорь не сел. Стоял посреди большой кухни. Руки, сжатые в кулаки, в карманах. — Тебе пятьдесят семь. Спина. Давление. Ты до магазина с передышками доходишь, а тут — коляска, бессонные ночи, подгузники, потом школа, если доживешь конечно... Отец сидел во главе длинного стола, ладонь лежала на скатерти в выцветших розах — мама стелила её только по праздникам. Виктор Петрович смотрел на сына спокойно, почти ласково. — Понимаю. Молодец, сынок, всё посчитал: деньги, здоровье. Одно только не учел, что доживать её в этом доме в одиночку я не согласен. — А Лена? — Игорь опустился на стул: под ногами вдруг поплыло. - Ей-то это зачем надо? Ей тридцать пять. У неё своих двое, если я не ошибаюсь. — От первого брака, — подтвердил отец. — Мальчику девять, девочке пять. Она, кстати, грамотная, бухгалтером работает. — Бухгалтером. — Игорь усмехнулся, и смех вышел кислый. — Удобная специальность. Особенно для мужчины с большим домом и садом. — Игорь. — Виктор Петрович поднял глаза — без смущения, без вины. — Не смей. Она мне борщи носила, когда я ногу сломал. А потом просто сидела рядом. Часами. Пять лет никто со мной так не сидел. Вы приезжали, пакеты привозили — и уезжали. Это не упрёк, это констатация. Со мной никто не разговаривал. А она разговаривала. Игорь вспомнил: месяц назад застал отца в коридоре. Тот стоял у окна и смотрел на соседний двор, где мальчишки гоняли мяч. Стоял так долго, что сын решил — задремал на ногах. А когда подошёл, отец вздрогнул, будто поймали за чем-то постыдным. — И ты всерьёз называешь это любовью? — тихо спросил Игорь. — Тебе пятьдесят семь, ей тридцать пять. Ребёнок в школу пойдет — тебе за шестьдесят будет, а когда он школу закончит, восемьдесят! Пап, тебе восемьдесят будет! — Значит, будет. Хуже, когда ничего больше не будет. Когда в доме только часы тикают. Как в морге... ...Мать умерла пять лет назад. Села на лавочку у поликлиники, сказала «мне душно» — и всё. Ни крика, ни суеты. Тишина, которая потом годами стояла в большом доме, как сырость в непросохшей стене. Отец держался: варил суп, по воскресеньям звонил. А потом перестал брать трубку по вечерам. «Занят, позже перезвоню». Игорь грешил на бутылку. Приехал — в доме чисто. Слишком чисто, будто кто-то вымыл всё до последней капли. И вот семейный совет, назначенный с торжественностью: «Приезжайте в субботу, есть разговор». Игорь ехал и гадал: гараж продавать собрался? В санаторий? А вместо этого — вот это. — Ещё скажу, — отец отвёл глаза к окну. — Это будет моя дочь. По документам и по крови. Со всеми вытекающими. А если вас это не устраивает, это не мои проблемы.