Поехала к Тамаре Николаевне. Сидела на кухне, пила чай, вкуса которого не чувствовала. ...
Поехала к Тамаре Николаевне. Сидела на кухне, пила чай, вкуса которого не чувствовала. Смотрела, как дочь ест творожок и утыкается в телефон. Синяк она видела. Небольшой, на предплечье. Откуда — неизвестно. Дима был на работе. Дима был на работе всегда в те часы, когда Лиза была дома и один на один они не оставались никогда... Вечером Вера села с дочерью разговаривать. Спокойно, без крика. Так спокойно, что самой было тошно. — Откуда синяк? — Бабушка не так поняла. — Лиза. Посмотри на меня. Откуда? Лиза отвернулась. Всё. Диалог закончен. Той ночью Вера не спала. Слушала её дыхание через дверь. Думала: а вдруг правда? Вдруг она слепая? Вдруг тихий человек — это тот, кто умеет ждать? Она не знала. А незнание было страшнее любой правды. В квартире появился диктофон. На книжной полке, между томами, которые никто никогда не открывал. Целыми днями он записывал пустоту: тявканье соседской собаки, гул стиралки, Димины шаги. Иногда — его голос: «Вер, кушать будешь?» Иногда — Лизин смех над какими-то роликами. Ни одного крика. Ни одного тяжёлого шага в сторону дочкиной комнаты. Вера слушала записи на двойной скорости и чувствовала себя ду.рой. Но она делала это не ради Димы — ради себя. Чтобы перестать бояться. Потом был разговор с Димой. Она сказала прямо: синяк, слова, поведение. Он помолчал, потом пожал плечами: — Вер, мы даже не пересекаемся. Она в своей комнате, я в своей. Я с ней разговаривал, наверное, два раза за месяц. И вот тут Вере стало по-настоящему страшно. Не за Диму — за Лизу. Дочь не лгала по мелочи. Дочь строила конструкцию. Холодно. Заранее. Потом был разговор с Глебом. На нейтральной территории, в кофейне, где пахло корицей. — Она хочет жить у меня, — сказал он. — С Олей. У нас просторно. Пустишь? У Оли были двое детей — семилетний Паша и пятилетняя Мила. Лизины младшие брат и сестра, которых она видела в жизни четыре раза. — Ты уверен? — Вера. — Он смотрел ей в глаза так, как в день развода. — Может, ей надо понять, что взрослая жизнь — это не подарки и не «культурная программа». Пусть попробует. Вера согласилась. Лиза, узнав новость, ликовала так, что, наверное, было слышно соседям. Продержалась она почти два месяца... Первые две недели — тишина. Потом звонки. Сначала нейтральные: «Нормально». Потом — с подтекстом. — Мам, я с Катей собиралась погулять, а они на меня Пашку с Милой оставили. На ВСЁ воскресенье. — Мам, тут Оля пирог печёт, и я должна помогать. Помогать! Я же не домработница. Я что, нанялась?! — Тут все шумят постоянно. Телевизор в каждой комнате, ты понимаешь? В каждой. У меня уже голова болит! Вера слушала и узнавала голос. Не тот, что в разговоре с бабушкой — дрожащий, заученный. Другой: маленький, растерянный, настоящий. Лиза столкнулась не с жестокостью. Она столкнулась с буднями. А в буднях её никто не выделял, не суетился вокруг неё. Она была одной из четырёх. И это оказалось невыносимее любого отчима.