— Ты что, мужик, чё сразу-то... — Витёк болтался, поднимая ладони. — Мы просто базарили...
— Ты что, мужик, чё сразу-то... — Витёк болтался, поднимая ладони. — Мы просто базарили. Я её с детства знаю. Подруга школьная. — Подруга? — Марк не повышал голос. Это было страшнее крика. — Слышь. Отойдёшь — и не повернёшься. Сунешь к ней руку ещё раз — останешься без руки. Понял? — Да понял, понял... Марк разжал пальцы. Витька отступил задом, спотыкаясь, что-то ещё проблеял — «не... это всё недоразумение» — и ушёл. Быстро, оглядываясь, мелкими шажками, как будто его только что выключили из сети. Они постояли секунды три молча. — Это он? — спросил Марк. — Из твоих рассказов? — Он. — Вот, значит, зачем я отошёл, — усмехнулся Марк и сразу посерьёзнел. — Прости. Надо было не уходить за цветами. — Ты не мог знать, что он вылезет из-за мусорки. И вообще — ты меня спас. — Улыбнись. Пожалуйста. Дай посмотреть, что ты живая. Аня улыбнулась. Не сразу — сначала пришлось сделать усилие, как после долгого сна разжать одеревеневшие пальцы. А потом получилось. И она заметила, что ей не страшно. Вообще... Витька Лыков — этот человек держал её за душу двенадцать лет. Жил в её подъезде, её маршрутках, спине, в её привычке садиться к окну в транспорте и проверять, кто сел рядом. А теперь он ушёл за угол, и она осталась стоять, и внутри было пусто и легко. Как будто из квартиры наконец вывезли мебель чужого человека. Он не видел в ней человека ни тогда, ни сейчас. Она была для него реквизитом. Капуста в детстве, «девочка» сейчас. И он будет так же сидеть на своей лавочке, разбирать свою «девятку» и собирать вокруг себя чужой страх, потому что без чужого страха он — ничто. Пустое место между гаражом и лавочкой. А она — не пустое место. Она вообще, кажется, никогда не была тем, кем он её назначил. — Пойдём? — Марк протянул руку. — Мама уже, наверное, три раза выглянула в окно. — Дай угадаю: думает, что мы поссорились? — Думает, что я не донёс вино. Пошли, правда? Аня взяла его под руку. Снег пошёл уже нормальный, лёгкий, сухой — тот самый, который красиво падает, а не липнет. Кочан, который Лыков катил по ступенькам в четвёртом классе, она вспомнила спокойно. Даже с чувством, похожим на жалость, — не к нему, к мальчишке, что уже тогда не умел ничего, кроме как ломать чужое. Ему нужны были чужие слёзы, потом чужой страх. Дальше будет нужно что-то ещё чужое — своего у него нет. А её страх кончился. Она платила за это двенадцать лет. Больше не собирается. — Кстати, — сказал Марк в лифте, — а про капусту расскажешь? Я же вижу, что есть что рассказать. — Расскажу, — сказала Аня. — Там смешно. Уже. И это было правдой...