С Витькой «провели беседу». Кочанов больше не было. Появилось другое: клякса на рисунке...
С Витькой «провели беседу». Кочанов больше не было. Появилось другое: клякса на рисунке, который она несла на конкурс. Плевок на пальто. Снег в рюкзак. Шёпот за спиной на каждом уроке: капу-у-уста. Когда в восьмом классе у неё село зрение и она надела очки, Витька сделал паузу — как артист перед удачной шуткой — и выдал: «Слепая капуста». Класс гоготнул. Аня считала дни до выпускного. Он в это время жил на тройках с редкими четвёрками, списывал у неё же — наивно, открыто, молча тыкая пальцем в её лист. Она давала. Не из доброты. Из желания, чтобы этот кусок заткнулся хотя бы на пятнадцать минут. Аня выпустилась и уехала учиться в другой город, на графику. В первый месяц студенчества она поняла, что дышит по-другому. Просто дышит. Без оглядки на маршрут, без расчёта времени, без этой внутренней собаки, которая годами выла: он там, он рядом, он ждёт. Только домой она первое время ездила как на во.йну. Заходила в подъезд, вжав голову, и на лестнице слушала шаги. Глупо. Взрослый человек, метр семьдесят, боится зайти в подъезд. Катька писала из родного города: Витька никуда не поступил, армия его как-то даже не изменила, вернулся такой же — гараж, дедова «девятка», пиво на лавочке, случайные подработки. Он как будто законсервировался в том сентябре, когда сказал «щи варить будем», и больше не двигался. — А ты все боишься, — писала Катька дальше. — А ему-то пофиг. Два года прошло, а ты до сих пор забыть не можешь. Он у тебя в голове живёт бесплатной квартирой. Катька была права, и Аня это знала. Знать и перестать бояться — разные вещи. ...Марк появился на третьем курсе. Без фанфар: просто человек, с которым стало спокойно. Он работал тренером, детским, по плаванию, и с детьми у него получалось то, что обычно умеют только любимые дедушки: он их слышал. Всегда. Даже когда они несли полную чушь про динозавров и хлорку. — Ты чего это у меня гримасы строишь? — спросил он однажды, когда Аня задумалась. — Вспоминаю школу. — Не хочется вспоминать? — Хочется, чтобы память на это не тратилась. Жалко объёма. Он не стал допытываться. Просто взял её руку и держал так, как держат горячую кружку в мороз, — бережно и без вопросов. За это она его и полюбила. Что-то в нём было спокойное и тёплое, как лампа в прихожей, которая всегда горит, когда ты приходишь домой ночью... Отношениям исполнилось полгода. Аня сдала последнюю работу семестра — и они поехали к её родителям. Марк по пути твердил, что с пустыми руками ехать нельзя — «стыдно, Ань», — а у подъезда решительно объявил, что сгоняет за цветами и вином. — Марк, они не ждут подарков. — Надо с тёщей на брудершафт выпить. Пять минут. Жди. — Диктатор. — Любимый диктатор, — и он ушёл. Аня присела на лавочку. Телефон показывал плюс четыре и дождь со снегом. Красиво, чёрт возьми, — она всегда любила этот переломный месяц, когда город ещё осенний, но уже почти зимний, и всё висит между.