— У меня семья, — сказала Марго. — У меня, может, скоро дети будут. Это был вклад в буд...
— У меня семья, — сказала Марго. — У меня, может, скоро дети будут. Это был вклад в будущее! А вы что сделали? Вы этот ремонт даже закончить не успеете, ласты склеить можете! Это деньги на ветер, вы понимаете? Вы их в унитаз спускаете! — Уходи, — сказала Тамара. — Чего уходи-то? А мне что останется, я спрашиваю? Ремонты эти с собой на клад.бище не заберёте! Тамара взяла внучку за локоть — мягко, но так, что стало ясно: это не приглашение к дискуссии. У двери Марго обернулась: — Своей Верочке не забудьте поплакаться. Она бы с радостью вас доила, я таких знаю. Дверь закрылась. Тамара стояла, прижав ладонь к губам, и слушала, как быстро и легко удаляются каблуки по лестнице. Каблуки. Она и не заметила раньше, что внучка носит каблуки. Геннадий схватился за грудь и опустился на табуретку, хватая ртом воздух. Тамара достала таблетки, дала, села рядом. Они сидели молча, и в этой тишине было всё, что они не сказали друг другу за восемнадцать лет: сначала — пока растили чужого ребёнка, ставшего родным; потом — пока родной становился чужим. Дальше всё вышло предсказуемо. На день рождения Марго Тамара всё-таки написала поздравление и сожаление, если обидели как-то. В ответ прилетел унылый смайлик. Через час — голосовое. — Обидели! Конечно обидели! Счастливы теперь, да? Сева ушёл! Ушёл, понимаете? Говорил, что я тряпка, что не смогла на вас повлиять. Из-за вашего дурацкого ремонта я одна осталась! Одна! Тамара дослушала до конца. Второе слушать не стала. Поняла все. Вот в чём штука, о которой она потом думала ночами: Марго сама по себе не была жадной. Она была очень одинокой девочкой, которая в девять лет перестала ждать, что мама вернётся, и научилась спрашивать «а что мне купят». Сева просто продолжил эту программу. Он не создал её жадность — он её арендовал. И когда дача продалась, стало ясно: Марго для Севы была не женой. Статьёй в бюджете. Статья закрылась — закрыли и её. Тамара плакала беззвучно, втянув голову в плечи, — так она не плакала с молодости. Геннадий сел рядом и положил руку ей на плечо. — Ничего, — сказал он. — Переживём. Это как зуб: раз — больно, а потом легче, заживет, куда оно денется...