Дача была не просто дачей. Дача была их биографией. Больше тридцати лет: Геннадий приво...
Дача была не просто дачей. Дача была их биографией. Больше тридцати лет: Геннадий привозил саженцы на крыше «Жигулей», Тамара поливала из лейки, которую ласково называли Люсенькой. Яблони «Белый налив», вишня, груша, абрикосы, которые в последние годы росли маленькие, кислые — но свои. Теперь они ездили туда редко: ноги болят, сердце слабое, а лестница крутая. А Марго со Севой — мотались как по расписанию, каждые выходные. «Мы присмотрим, бабуль, заодно воздухом подышим». В конце августа Геннадий попросил соседа с машиной отвезти их — собрать хоть что-то, фрукты, овощи. Договорились в субботу. Участок встретил их тишиной. Не той, хорошей, дачной — а пустой. Деревья стояли голые. Не по-осеннему голые, а подчистую: ни яблока, ни груши, ни абрикосинки. Ветви обломаны там, где тянулись за самым верхом. — Воры? Матерь Божья... — прошептала Тамара. Геннадий молчал. Он смотрел на сломанную ветку вишни — ту самую, под которой стоял их раскладной столик. Оля когда-то играла здесь в карты с соседской девчонкой, все смеялись, и дым от мангала шёл ровный, синий. Вечером дозвонились до Марго. — Да это мы собрали, — сказала она так обыденно, будто отчиталась о походе в «Пятёрочку». — Севка говорит, чего добру пропадать. Я варенья наварила, часть даже продала коллегам. — Маргоша, — сказал Геннадий, и голос у него сел. — Так и мы хотели. Хоть ведёрко на зиму. Ты бы спросила. Или привезла бы нам банку. — Дед, ну не начинай. Вам купить сложно? Их в каждом «Ашане» — вагон и тележка. А мы бензин тратили, лазили, собирали... Мы заслужили компенсацию. — Компенсацию, — повторил он. — Ну да. А че? Геннадий положил трубку. Сел на продавленный диванчик на веранде — тот самый, обивку которого собирался в этом году поменять. И сказал: — Продаём, Тамар. Всё. Кормить чужого скрягу я больше не собираюсь. Продали быстро, до холодов. На деньги от дачи затеяли ремонт — тот, которого требовала прорванная труба. Плитка на кухне, новая сантехника, варочная панель вместо допотопной, которую разжигали спичками. Несколько месяцев подряд Тамара подходила к посудомойке просто постоять рядом — как к чуду. А Марго, узнав, что дача ушла, пришла через два дня. Не позвонила. Пришла. С порога заорала, не снимая куртки: — Вы что, сдурели? Это моя дача была! Мамина дача! Вы её продали, и я узнаю от кого? От Веры Петровны! — А тебе и не обязательно все знать, — тихо сказал Геннадий. — Что?.. — Тебя это не касается, — повторил он и посмотрел на внучку без злости. Это было хуже злости. — Ты хоть раз в жизни спросила у нас, чего мы хотим? Не сообщила, не потребовала. Спросила. Марго открыла рот — и Тамара увидела, как на её лице собирается что-то чужое, Севино, заученное.