Матери не сдаются!
Матери не сдаются! В 1974 году, в конце сентября, когда по утрам уже подмораживало и лужи затягивало тонким ледком, к дому на краю посёлка подъехала женщина на велосипеде. Дом стоял особняком, у самого оврага, и издалека казалось, что он пустой — окна заклеены бумагой, крыльцо покосилось, из трубы не вился дым. Но дым был — слабый, серый, он таял в холодном воздухе, не успев подняться выше крыши. Женщина слезла с велосипеда, поправила папку под мышкой и толкнула калитку, которая тут же слетела с верхней петли и повисла на нижней, жалобно скрипнув. Мария услышала этот скрип и выглянула в окно. Сердце у неё упало. Она узнала эту женщину — видела её год назад, когда оформляла документы на этот дом. Инспектор из районо. Лариса. Тогда она была моложе, что ли, или просто Мария смотрела на неё другими глазами — глазами человека, которому впервые за долгое время дали хоть какую-то надежду. Сейчас Лариса выглядела усталой, и папка под её рукой была толстая, набитая бумагами. Мария вытерла руки о фартук, сняла его, повесила на гвоздь у печки. Дети ещё не вернулись из школы — только Тимоша, младший, четырёхлетний, сидел на полу и катал по доскам деревянную машинку, которую ему смастерил Никита. Мария подхватила его на руки, прижала к себе — не потому, что он просился, а потому что ей вдруг стало холодно. Она открыла дверь прежде, чем Лариса постучала. — Здравствуйте, — сказала Лариса. — Я по плану. Проверка. — Проходите, — Мария посторонилась. Лариса вошла и остановилась посреди комнаты. Она не сказала ничего, но Мария видела, как её взгляд скользит по стенам, по потолку, по полу. Обои отходили пластами, и там, где они отвалились, была видна серая, в трещинах, стена. У печки лежала горка дров — небольшая, на пару дней. На четырёх кроватях, поставленных в ряд, было сложено старенькое, застиранное постельное бельё. Пятая кровать — вернее, обрубок старого дивана на пеньках — стояла у окна. На ней спали младшие, вповалку. — Сколько вас? — спросила Лариса, хотя знала. — Семеро, — ответила Мария. — Я и шестеро. — Кроватей четыре. — Пять, — сказала Мария. — Диван — тоже кровать. Лариса подошла к дивану, потрогала пеньки, на которых он стоял. Один пень был трухлявый, диван клонился в сторону. — Проводка? — спросила она. — Искрит, — тихо сказала Мария. — Но мы стараемся не включать много. Только свет. — Окна? — Заклеены. — Бумагой. Мария молчала. Лариса достала из папки лист бумаги, ручку и начала писать. Мария смотрела на её руку — аккуратную, с коротко подстриженными ногтями, — и думала о том, что эта рука сейчас напишет то, что решит судьбу её детей. Тимоша завозился у неё на руках, и она опустила его на пол, подтолкнула к машинке. — Значит, так, — Лариса закончила писать и подняла глаза. — Дом признан непригодным для проживания детей. В прошлом году вам дали год. Год истёк...