Что Волга забрала, то не отдаст!
Что Волга забрала, то не отдаст! Весна 1958 года выдалась ранняя, беспокойная. Снег сошёл уже к середине апреля, и Волга, вздувшаяся, мутная, несла мимо деревни всё, что успела подхватить выше по течению: сучья, прошлогоднюю солому, чьи-то плетни, а то и целые брёвна. Деревня стояла на высоком яру, и река внизу не шумела даже, а глухо, сыто гудела, как зверь, дорвавшийся до воли. В доме Крыловых с самого утра не заладилось. Валентина проснулась затемно, ещё до петухов, как привыкла за годы замужества. Прошлёпала босиком к печке, поправила ухватом чугунок, дунула на угли. На лавке у окна стоял таз с водой, и в нём плавала мутная ледяная луна. Николая в избе не было — опять, стало быть, ночевал в сенях после вчерашнего. Она слышала, как он гремел там пустой бутылкой, как матерился вполголоса, натыкаясь на кадку с капустой. — Ну, поднялся, — прошептала Валентина и перекрестилась, сама не зная, на что: на новый день, на мужа, на себя. Утро наливалось бледным, ненадёжным светом. За окном проскрипела телега, мыкнула соседская корова, где-то далеко, на ферме, уже стучали подойники. Деревня втягивалась в будни, а в доме Крыловых будни пахли перегаром и невысказанной обидой. Николай вошёл в избу, когда Валентина уже сажала за стол детей. Четырёхлетний Михаил сидел смирно, сонно тёр глаза кулачонком. Трёхлетняя Галина капризничала, отворачивала лицо от каши, хныкала. — Чего ревёшь с утра? — буркнул Николай, не глядя на жену. Прошёл к рукомойнику, долго плескал в лицо, фыркал. Вода лилась на пол, Валентина поджала губы, но смолчала. — Коля, ты нынче не ходил бы на реку, — сказала она тихо, вытирая руки о передник. Николай замер, не оборачиваясь. — Это почему ещё? — Сам знаешь. Вчера пили, утром опять. Вода вон какая — брёвна несёт. Не ровён час… — Валя, не начинай. Мужики ждут. Я им вчера слово дал. — Да какое слово, господи! — голос её дрогнул, но она сдержалась. — Ты ж не плавал по такой воде. Ветер поднимается. Волга вон гудит, как перед бедой. — Волга гудит, потому что лёд сверху идёт. Ей так положено. Не дрейфь, мать. Он говорил лениво, с той особенной мужской небрежностью, которая бесит сильнее крика. Снял с гвоздя ватник, бросил на лавку, стал собирать снасти. Крючки в тряпице, леска, грузила, самодельный садок. Всё это пахло рекой, тиной, прошлыми уловами. Михаил потянулся к блесне, блеснувшей на столе, но Валентина негромко шлёпнула его по руке: — Сиди, не тронь. — Дай ребёнку посмотреть, — усмехнулся Николай. — Пусть привыкает. Мужик растёт. — Мужик, — повторила Валентина. — Мужик вчера по столу кулаком бил, что дети аж под стол забились. Николай сжал челюсти. Он помнил это смутно: вчера был праздник, чей-то день рождения у Виталия, вернулись поздно, Валентина встретила его молча, с таким лицом, что он не выдержал и хлопнул по столу. Дети, в ночных рубашонках, и правда шмыгнули под стол и сидели там тихо, как мышата. Он их не тронул, конечно, но осадок остался. — Собирай на стол, мать, — сказал он глухо. — Поеду. — Не поедешь! Вот тут всё и полетело...