Таня и сын свинарей
Таня и сын свинарей В 1968 году в совхозе «Степной» жизнь текла размеренно, как вода в оросительном канале, что тянулся от реки до дальних полей. Посёлок стоял посреди степи, продуваемый всеми ветрами, но люди здесь жили крепко, держались друг за друга, и любая беда, любая радость мигом облетала все дворы. Здесь все знали, у кого корова отелилась, у кого сын в город подался, у кого в погребе капуста прокисла, а у кого в семье неладно. Знали и то, что у бухгалтера Фёдора Карповича дочка растёт — умница, отличница, гордость родителей. И знали, что у Сергеевых, что на краю посёлка, старший сын Петька опять на совхозном поле попался, только не милиции, а сторожу дяде Ване. А дело было так. Стоял сентябрь, сухой и тёплый, свёкла уже налилась сахаром, и Петька, которому в тот год сравнялось тринадцать, пробирался вдоль лесополосы с пустым мешком. Он знал, что дома снова нечего есть: мать с отцом на свиноферме получали копейки, а младшие брат с сестрой уже второй день хлебали пустую похлёбку из крапивы. Петька не воровал ради баловства — он просто не мог смотреть, как сестрёнка плачет от голода. Прокрался на поле, налёг на свёклу, набил мешок до половины, а когда поднял голову — перед ним стоял дядя Ваня, сторож, старик с изрытым оспой лицом и тяжёлой палкой. — Ну что, Петро, опять? — вздохнул он, глядя не на мешок, а в глаза мальчишке. Петька молчал, только желваки ходили на скулах. Он уже приготовился к тому, что сейчас его поведут в контору, вызовут родителей, и отец, уставший до чёртиков, снова возьмётся за ремень. Но дядя Ваня вдруг крякнул, сунул руку в карман телогрейки и вытащил краюху хлеба, завёрнутую в чистую тряпицу. — Держи. И мешок не бросай, неси. Только впредь не попадайся. Не приведи господь, заметит кто из начальства — выгонят меня, а тебя в колонию сдадут. Оно тебе надо? Петька взял хлеб, и в горле у него встал ком. Он хотел сказать спасибо, но слова застряли, и он лишь кивнул, глядя в землю. А дядя Ваня добавил, уже уходя: — Я сам в твои годы так же по полям шарился. Голод — не тётка. Иди, пока не рассвело. Эта сцена разворачивалась на глазах Тани, дочки Фёдора Карповича, которая шла в школу по пыльной дороге и увидела всё из-за куста сирени, что рос на границе посёлка. Она простояла там, затаив дыхание, до тех пор, пока Петька не скрылся в переулке, прижимая к груди и мешок, и хлеб. И в этот момент что-то в ней дрогнуло — не жалость, нет, а какое-то новое, незнакомое чувство. Она вдруг разглядела в Петьке не хулигана, о котором говорили взрослые, а человека, который несёт на плечах непосильную ношу и не сгибается...