Настя и колхозный сторож
Настя и колхозный сторож В 1955 году Настя впервые переступила порог колхозной конторы с трепещущим сердцем и мокрыми от волнения ладонями. Ей казалось, что вся деревня смотрит на неё — худенькую девчонку в ситцевом платье, перешитом из маминой занавески, с белыми косичками и вечным карандашом за ухом. Она только что вернулась из техникума, где её учили считать, заполнять ведомости и вести учёт, но одно дело — аудитория с партами, и совсем другое — живой колхоз, где каждый трудодень на счету, где председатель злой от недосыпа, а мужики хитрые, как лисы, и ленивые, как коты на солнцепёке. Валентин Митрофанович, председатель, встретил её коротко, по-военному: кивнул на обшарпанный стол в углу конторы, заваленный старыми нарядами, бланками и чернильницами, и сказал только: «Работай, девочка. Табель — это не бумажка. Это дисциплина. Поняла?» Настя кивнула, хотя на самом деле не поняла и половины. Она села за стол, разложила свои тетради, вынула из-за уха карандаш и принялась за дело. Но колхоз — не техникум. Здесь, в деревне, жизнь текла по своим законам. Кто-то запил и ушёл в запой на три дня — жена прибегала в контору, плакала, просила не записывать прогул, а Настя не знала, что делать: с одной стороны — председатель с его планом и дисциплиной, с другой — живая женщина с тремя детьми и мужиком, который всё пропивает. Кто-то уходил с поля на час раньше, чтобы успеть на автобус до райцентра, кто-то возвращался с обеда, пахнув перегаром, как из бочки. Уследить за всеми было невозможно. Настя честно старалась: ходила по полям с блокнотом, сверяла списки, записывала, пересчитывала, но всё равно выходила нестыковка. То одного не досчиталась, то другого лишний раз записала. Через две недели председатель вызвал её к себе. В конторе было душно, пахло махоркой и разогретой на солнце жестью. Валентин Митрофанович швырнул на стол ведомость, ткнул толстым пальцем в цифру и процедил сквозь зубы: «Это что? У тебя тут Семёныч дважды отмечен в одну смену, а Федька Зайцев вообще по табелю святой, хоть на работу не выходил. Ты не в библиотеке, девочка, тут дисциплина!» Настя выбежала из конторы, не помня себя. Села на лавочку за углом, под старой берёзой, и заплакала — горько, по-девчачьи, уткнувшись лицом в колени. Карандаш выпал из-за уха и покатился по пыльной земле. Ей было обидно до слёз, до дрожи: она так старалась, так хотела показать, что она взрослая, что на неё можно положиться, а вышло всё хуже некуда. — Чего ревёшь? — раздался над ней скрипучий голос. Настя вздрогнула и подняла заплаканное лицо. Перед ней стоял колхозный сторож Василий Василич