А вдруг пригодится!
А вдруг пригодится! В 1958 году деревню Ольховку расселяли. Не по чьей-то злой воле — время такое пришло. Городу нужны были новые кварталы, панельные пятиэтажки росли как грибы после дождя, и старые избы, вросшие в землю по самые окна, мешали этой стройке, как мешают сорняки на грядке. Аннушка узнала об этом последней. Так уж повелось — новости до её двора доходили с опозданием, потому что жила она на отшибе, у самого оврага, где ольха шумела по ночам так тревожно, будто предупреждала о чём-то. Дом её стоял кривовато, осел на один угол, но Аннушка его любила. В этом доме она родилась, в нём вышла замуж, в нём родила сына, в нём же его и похоронила — вернее, не его самого, а то, что осталось от её жизни после того, как Лёнечка не вернулся из школы январским днём. Управдом Глеб Ильич пришёл к ней в начале апреля, когда снег уже сошёл, но земля ещё не просохла. Он долго топтался у калитки, не решаясь войти, кашлял в кулак, поправлял портфель под мышкой. Аннушка видела его из окна — стоял, как провинившийся школяр, и всё поглядывал на небо, будто ждал оттуда подсказки. — Анна Степановна, — начал он, когда она всё-таки вышла на крыльцо, — вы уж извините, но вопрос решённый. Деревню сносят. Вам квартиру выделяют в новом доме, на третьем этаже. Условия — сами понимаете, не чета здешним. Вода, отопление, туалет тёплый. Аннушка слушала его молча, прижав к груди концы серого пухового платка. Она смотрела не на Глеба Ильича, а куда-то поверх его плеча, на ольховую рощу за оврагом, на тёмные стволы, которые вот-вот должны были пустить первые клейкие листочки. И в этом взгляде было столько тоски, что управдом осёкся на полуслове. — Как же так? — спросила она тихо. — А дом?.. — Дом под снос, — развёл руками Глеб Ильич. — Тут же микрорайон будет. Школа, детский сад, магазин. Люди рады, поймите. Это ж удобства, это ж жизнь новая. — Новая жизнь, — повторила Аннушка, и в голосе её не было ни злости, ни протеста. Только пустота. — А старая куда денется? Её что, бульдозером? Глеб Ильич не ответил. Он и сам не знал, куда девается старая жизнь, когда её сносят бульдозером. Следующие две недели Аннушка прожила как в лихорадке. Она почти не спала, почти не ела — всё собирала, укладывала, перебирала. Соседи, занятые собственными переездами, не сразу заметили, что творится во дворе у Аннушки. А когда заметили — ахнули...