Симкин старший брат
Симкин старший брат Лето в 1973 году выдалось щедрым. Волга прогрелась рано, и уже к середине июня деревенские ребятишки пропадали на берегу с утра до темноты. Но в тот день Симке было не до купания. Мать ещё затемно подняла её, сунула в руки плетёную корзину и велела идти в пойму за дикой грушей — варенье затеяла ставить, а груша в том году уродилась на славу, ветки гнулись до земли, будто кланялись каждому, кто мимо проходил. Симка возвращалась домой часам к полудню. Корзина была тяжёлой, резала ладонь ручкой, но девочка не жаловалась — знала, что мать разговоров не любит. Шла босиком по пыльной тропинке, прислушивалась к стрекоту кузнечиков и щурилась от солнца. За поворотом, где старая ива сплетала над дорожкой корявые ветви, её уже ждали. Мишка Кривой, Серёга Бурлак и Витька Хромой — соседские пацаны, которых в деревне за глаза называли не иначе как «троица шелудивая». Мишка вырос на голову выше сверстников, руки у него были длинные, как у обезьяны, и вечно что-то теребили — то палку, то камень, то чужую вещь. Серёга был пониже, но коренастый, с вечно прищуренными глазами и ленивой ухмылкой. Витька прихрамывал после неудачного падения с сеновала, но от этого не стал добрее — наоборот, злобы в нём скопилось столько, что хватало на троих. — Чего несёшь? — спросил Мишка, перегораживая тропинку. — Грушу. Мамке на варенье, — тихо ответила Симка, прижимая корзину к животу. — А ну покешь, — Серёга протянул руку и дёрнул корзину на себя. Симка не удержала. Корзина перевернулась, груши посыпались в пыль, раскатились по тропинке — маленькие, зеленовато-жёлтые, в коричневых крапинках. Пацаны загоготали. Мишка пнул одну ногой, поддал другую, будто футбольный мяч. — Гляди, как летит! — А ну, дай! — Витька подскочил, ударил босой пяткой по рассыпанным грушам, раздавил несколько в белую кашицу. Корзина хрустнула под чьей-то ногой — плетёное донышко треснуло, ручка оторвалась. Симка стояла и смотрела, как её труд, её полдня, её надежда не получить вечером подзатыльник — всё это растаптывают чужие ноги. Слёзы обожгли щёки. — Плачь, плачь, — засмеялся Мишка. — Мышка-норушка, вечно хнычешь. Они ушли, довольные собой, а Симка опустилась на колени и начала собирать уцелевшие груши в подол сарафана. Руки дрожали. Собирала и плакала — не столько от обиды, сколько от страха перед матерью...