Жорики
Жорики В 1973 году в небольшом посёлке, раскинувшемся вокруг единственного в Советском Союзе завода белковых кормовых добавок, осень выдалась ранней и какой-то особенно промозглой. По утрам над проходной висел густой белёсый туман, смешиваясь с тёплым дыханием вентиляционных труб, и оттого казалось, будто весь городок варится в огромном котле, из которого валит пар, пахнущий дрожжами, прелым сеном и чем-то неуловимо сладковатым. Завод этот был местом особенным. Со всех уголков страны ехали сюда люди — кто по распределению, кто за длинным рублём, кто просто от безысходности, надеясь зацепиться за стабильность. Продукция завода, те самые белковые добавки, которые в народе окрестили «жориками», расходилась по колхозам, совхозам и зверосовхозам необъятной страны, а иногда уходила и за рубеж. Говорили, что если покормить этой добавкой поросёнка, то он растёт как на дрожжах, а куры начинают нестись вдвое, только вот сами «жорики» — это такие микроорганизмы, которых выращивают в больших чанах, — вроде как опасны для человека. Бабки на лавочках шептались, что от завода все болячки, что дышишь этим белком — и в лёгких заводится какая-то липкая дрянь. На самом деле производство было чистым, просто людям всегда нужно кого-то винить, а парящие трубы завода — самый удобный виноватый. Посёлок делился на две части, и деление это было не просто географическим. С одной стороны заводской территории, ближе к реке, стояли новые пятиэтажки, построенные специально для приезжих северян. Квартал этот называли «ледяным», а его жителей — «пингвинами». Прижилось прозвище сразу и намертво, потому что большинство приехавших и впрямь были с Севера — из Архангельска, Мурманска, Сыктывкара, — люди с бледными лицами, светлыми глазами и привычкой кутаться в тёплые платки даже в сентябре. Квартиры в «ледяном» квартале были с горячей водой, с ваннами, с балконами, и от этого они казались местным жителям чем-то невиданным, почти сказочным. С другой стороны завода, за старым пустырём, где когда-то были бараки, темнели приземистые двухэтажки, построенные ещё в довоенные годы. Сюда, в «пьяный» квартал, переселили тех, кто жил в бараках на месте разрастающегося завода. Завод отвоёвывал землю под новые цеха, а людям давали квартиры в этих старых домах, и никто не спрашивал, хотят ли они переезжать. Так и получилось, что в «пьяном» квартале поселился контингент, как выражался начальник цеха, низкой социальной ответственности. Пили там беспробудно, дрались, дебоширили, и по вечерам, когда в «ледяном» квартале мамы укладывали детей спать под радиоточку, в «пьяном» квартале гремели скандалы и звенело разбитое стекло. Ирина приехала из Архангельска в конце августа. Ей, как молодому специалисту, выделили однокомнатную квартиру в «ледяном» квартале на третьем этаже. Квартира была с балконом, с новой мебелью, с белоснежной ванной, и Ирина, войдя в неё впервые, долго стояла посреди пустой комнаты, прижимая к груди пакет с маминым вареньем. Она не верила своему счастью. За спиной остался холодный северный город, общага техникума, вечная экономия на всём и мамины письма, в которых не было ни слова упрёка, но между строк читалась тоска. Родители остались в Архангельске, отец работал на лесопилке, мать — в столовой, и отправить единственную дочь «в большую жизнь» было для них подвигом. Ирина это понимала. Поэтому, получив распределение на завод, она ехала с твёрдой уверенностью: честный труд — единственный путь. Так её воспитали. Так жили её родители. Так должна была жить и она.