Галина, а сердце ты лечить умеешь? Часть 1/2
Галина, а сердце ты лечить умеешь? Часть 1/2 В 1987 году поздняя осень в Заречье выдалась особенно промозглой. С Оки тянуло сырым ветром, дороги развезло так, что автобус из райцентра шёл почти три часа, буксуя на подъёмах и надсадно воя мотором. Галина сидела у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают тёмные перелески, голые поля, покосившиеся столбы с оборванными проводами. Она не была здесь двадцать лет. Двадцать лет — целая жизнь, если вдуматься. А если не вдумываться, то один долгий день, растянувшийся на десятилетия. На остановке она вышла одна. Автобус, высадив её, тут же тронулся, обдав напоследок сизым дымом, и скоро его габаритные огни растворились в тумане. Галина поставила чемодан на мокрую землю и огляделась. Всё было знакомо до боли: вот старая колокольня, оставшаяся от разорённой церкви, вот остов колхозного токового весовщика, вот клуб с выбитым окном на втором этаже. Ничего не изменилось, только деревня будто усохла, втянулась в себя, стала ниже и серее, чем в памяти. Она подняла воротник пальто — хорошего, городского, но уже не спасавшего от здешней промозглой сырости — и пошла по разбитой дороге в сторону дома. Чемодан оттягивал руку, каблуки вязли в грязи. В окнах редких домов уже горел свет: деревенская жизнь замирала рано. Кое-где во дворах брехали собаки, провожая её недобрым лаем. Галина шла и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не от холода, а от того самого страха, который она гнала от себя всю дорогу. Страха не перед матерью, не перед сестрой, а перед тем, что придётся рассказывать. Или не рассказывать. Или молчать так, как она умела всю жизнь — закусив губу, с прямой спиной, с сухими глазами. Дом стоял на краю деревни, у самого спуска к реке. В детстве Галине казалось, что он большой и светлый, а теперь она увидела: изба невелика, покосилась на левый угол, крыльцо просело, забор местами завалился. В окне горел тусклый свет керосиновой лампы — электричество в Заречье давали с перебоями, экономили. Галина подошла к калитке, толкнула её. Калитка скрипнула знакомо, по-стариковски. Этот скрип она помнила с детства: так же скрипела, когда она убегала на свидания к Петру, когда возвращалась под утро, когда уезжала навсегда. На стук долго не открывали. Галина уже решила, что придётся ночевать в сенях, как вдруг за дверью послышались шаги, тяжёлые, шаркающие. Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось лицо матери — сухое, тёмное, с глубокими складками у рта. Мария Ильинична смотрела на дочь долго, не мигая. В её глазах не было ни радости, ни удивления — только усталое узнавание. Так смотрят на человека, которого давно перестали ждать, но которого невозможно не узнать. — Открывай, мама, — тихо сказала Галина. — Это я. Мать помолчала, потом сняла цепочку и отступила вглубь сеней, пропуская её. Ни объятий, ни вопросов. Галина вошла, поставила чемодан у порога, сняла пальто...