Софья: «Он называл меня сибирской розой»
Софья: «Он называл меня сибирской розой» Софья потеряла счёт дням ещё в первую неделю заточения. Сначала она пыталась вести календарь, царапая ногтем чёрточки на сырой штукатурке, но потом поняла бессмысленность этого занятия. Кому нужны её чёрточки? Кто их увидит? Захар, приносящий раз в день кружку воды и ломоть хлеба? Сам Елисей Семёнович, который, может быть, уже забыл о её существовании? Та зима в Петербурге выдалась особенно лютой. Мороз пробирался сквозь каменные стены домов, рисовал ледяные узоры на окнах и заставлял даже извозчиков прятаться по трактирам, кутая носы в заиндевевшие воротники. Но в подвале дома на Галерной улице не чувствовалось ни мороза, ни оттепели — там царил свой, особенный холод, который не зависел от погоды за толстыми стенами. Первое время она кричала. Кричала так, что срывала голос до шёпота, колотила кулаками в дубовую дверь, пока костяшки не превращались в кровавое месиво. Она звала Захара, умоляла, угрожала, обещала деньги — всё бесполезно. Старый слуга только тяжело вздыхал за дверью, ставил на пол миску с похлёбкой и уходил, шаркая больной ногой. — Захар, побойся Бога! — хрипела она в замочную скважину. — Ведь живая я, живая душа! За что же так-то? — Барин велел, — отвечал глухой голос, и шаги удалялись вверх по лестнице. Потом наступила апатия. Софья часами сидела в углу, закутавшись в ветхое одеяло, которое ей бросили вместе с первой порцией баланды...