Я не скотина тебе, Егор!
Я не скотина тебе, Егор! В конце зимы, когда метели уже выли последнюю свою песню, а по утрам снег становился колким и зернистым, в волостное село приехал мужик свататься. Аграфена в ту пору жила в услужении у лавочника, мыла полы, доила корову, таскала воду — за харчи да обноски. Сирота, ни кола ни двора, ни родни за спиной. Всё, что имела, — узелок с двумя сменами белья да медный крестик на шнурке. Мужика звали Егор. Сутулый, борода с проседью, глаза исподлобья — тяжёлые, как сырая земля. С ним приехали двое соседей, мужики степенные, в тулупах, и в один голос подтверждали: дом у Егора крепкий, лошадь добрая, корова с телком, хозяйство справное. Аграфена слушала и не верила своему счастью. Двадцать четыре года по чужим людям, по чужим углам — и вот, наконец, свой дом. Своя печка. Свой кусок хлеба, который никто не бросит ей, как собаке. Свадьбу играли быстро, без родни — у неё родни не было, а его гости приехали на трёх подводах, пили самогон, орали песни, и Аграфена впервые за долгое время почувствовала себя не одной. Ей казалось, что начинается другая жизнь. Что теперь будет тепло. Что будет по-человечески. В деревню Егора они приехали на второй день. Аграфена шла по улице, глядела на избы, на дым из труб, на баб у колодца — и улыбалась. А потом Егор свернул в проулок, и улыбка с её лица сползла. Изба стояла вросшая в землю, с перекошенной крышей, с окнами, затянутыми бычьим пузырём. Ограды не было — одни жерди, покосившиеся набок. Ни телеги, ни саней, ни поленницы. Только куча гнилой соломы под навесом да куры, тощие, как осенние мухи, копошились в навозе...