На чужой стороне
На чужой стороне В 1951 году, поздней осенью, Марья ушла за границу. Граница та проходила по ту сторону дальней деревни — старая граница, ещё с довоенных времён. Там, на кордоне, документы проверяли, спрашивали: что везёшь, что в повозке. Сильно боялись, не везёт ли кто водки. А Марья вышла замуж в семнадцати верстах от той границы, в чужом селении, за тамошнего парня, за своего, но чужого. Для местных все, кто за границей, были чужаки, хоть и говорили почти так же, и пели похоже, и верили, казалось, в то же самое. Анна была младше её на два с половиной года. Ей тогда шёл семнадцатый, а Марье уже сравнялось девятнадцать с половиной. И когда Марья объявила, что выходит за Ивана, вся родня поднялась, будто пожар случился. Матушка плакала в голос, тётка Аксинья причитала: «Зачем выходишь за границу, зачем в чужое селение идёшь? Возьмут и сюда, на свою сторону, неужто мало наших парней?» Отец молчал, только курил самокрутку за самокруткой да глядел в пол. А Марья стояла посреди избы — высокая, статная, с тёмной косой, перекинутой через плечо, — и говорила одно: «Всё равно я пойду за него». Она была своевольная. Всегда такой была. Ещё девчонкой, бывало, полезет на самую высокую берёзу за гнездом — аж дух захватывает, — и не слезет, пока своё не возьмёт. Матушка её ругала, а отец посмеивался: «Вся в меня». Хотя куда там — отец был мягкий, податливый, а Марья — кремень. Помнила Анна тот осенний праздник. У них в селе гулянье было — Престол, как говорили. Со всей округи съехались, и из-за границы пришли парни. Тамошние, чужие. Они к ним ходили на праздники, а свои туда — мало, разве что кто по работе. Боялись туда ходить: граница, документы, разговоры. А чужаки к ним ходили смело. Иван пришёл с двумя товарищами. Широкоплечий, русый, с обветренным и загорелым лицом — сразу видно, работящий. Он танцевал с Марьей весь вечер. А она — раскрасневшаяся, глаза горят, коса растрепалась. Анна стояла у стены и смотрела. Ей было и радостно за сестру, и обидно: вот та уже взрослая, уже замуж собирается, а она всё ещё девчонка, которую за стол не сажают с гостями. Через неделю после праздника Иван приехал сватать. Не в тот же день — тогда такого обычая не было. Приехал осенью, когда уже и снег выпал, и земля замёрзла. Они приехали на телеге, на лошади. Зашли в дом как обычно: «Добрый день, добрый день!» — приговаривают. А Марья выскользнула из избы — договорились они заранее. Отец, узнав, в чём дело, сначала онемел, потом схватился за бутылку. Матушка заголосила. А Марья вернулась — спокойная, твёрдая, — и сказала: «Благословите, батюшка с матушкой. Я его люблю». Что тут поделаешь? Собрали приданое — мамин сундук старый, кованый, одежды в нём было немало, ещё с довоенных времён копили. И повезли Марью за границу. На телеге, потому что санного пути ещё не было. Отец пьяный сидел на дровнях, песни пел и всё норовил свалиться. А дорога была такая, что ямы да коряги, — четырнадцать раз опрокинулись, пока до места доехали. Марья потом всю жизнь эту дорогу помнила. Говорила: «Как вспомню — так спину ломит».