Греби, Майя, греби!
Греби, Майя, греби! В 1864 году, в самом начале мая, когда озёра только-только очистились ото льда и по утрам ещё серебрился иней на прошлогодней траве, в небольшом карельском селении, приткнувшемся между двух водоёмов, родилась девочка. Назвали её Майя. Мать, измученная и обессиленная, лежала на полатях и смотрела на новорождённую без радости — в семье уже было десять ртов, а тут одиннадцатый. Две коровы, огород, рыбная ловля на Ладоге, да тяжёлый крестьянский труд — вот и всё, чем располагала семья. Майя была девятой дочерью, были еще два парня. После неё родился ещё один сын, но прожил всего три года. Она не помнила, как умирали старшие сёстры. Просто однажды их не стало — сначала одна, потом другая, потом третья. В доме не голосили, не причитали, не устраивали пышных похорон. На кладбище за околицей ставили простой деревянный крест, мать вытирала глаза уголком платка и возвращалась к печи. Смерть в те годы ходила по деревням запросто, как соседка — заглядывала в каждый дом, забирала кого постарше, кого помоложе. Майя росла среди этого тихого умирания и научилась одному: пока ты дышишь, надо работать. Плакать — после. Отец её был мужик крепкий, ладный. Зимой уходил на лесозаготовки, летом рыбачил, осенью чинил сети, плёл корзины. Но годам к сорока с ним начало твориться что-то странное. Сначала он стал заговариваться — то назовёт Майю именем умершей сестры, то начнёт искать во дворе вещи, которых никогда не было. Потом стал кричать по ночам. Крик был страшный, звериный, от него просыпались соседи, а дети забивались в угол и сидели там до рассвета, боясь пошевелиться. Мать сначала думала — пройдёт. Поила его травами, водила к знахарке в соседнее село. Но знахарка только головой качала: «Не моё это, милая. Не моё. Бес в него вселился.» Через год отец совсем потерял рассудок. Он начал бить детей — сначала старших, потом всех подряд. Мать пыталась заслонять, получала сама. Соседи советовали отвезти его в больницу, в дальний город, за сто вёрст. Но мать не соглашалась. «Как же я его отдам? Он же отец. Он же не всегда такой был». И тогда семья сделала то, что делали в те годы многие: отцу сколотили отдельную каморку в сенях, прорезали маленькое окошко, поставили топчан, приносили еду в глиняной плошке. Он жил там два года. Кричал, бился о стены, просил воды, звал по именам умерших детей. Майя носила ему еду и старалась не смотреть в глаза. Когда он умер, в доме стало тише и легче...