орошая любовница, — прошептала она с горечью. — А кто мне хороший любовник? В смысле — ...
орошая любовница, — прошептала она с горечью. — А кто мне хороший любовник? В смысле — кто для меня создаст радость? Тут она решила действовать. Она надела не серую кофту, а красную блузку, которую купила на распродаже и ни разу не надела, потому что «не по возрасту». Она накрасила губы, хотя дома это делала редко. Она открыла окно, чтобы впустить свежий воздух, и села в кресло, положив ноги на журнальный столик, что было категорически запрещено её внутренним голосом, который говорил: «Анна Васильевна, вы же воспитанная женщина». Она ответила этому голосу: «А я сегодня — воспитанная женщина, которая решила почувствовать себя плоховато, а потом хорошо. И это не одно и то же». Потом она позвонила Люсе. — Люсь, ты знаешь, я сегодня чувствую себя плоховато. Но я решила, что это не повод страдать. Приезжай, я тебе расскажу, как я собираюсь стать плохой любовницей. Плохой в смысле — перестать всех обслуживать. Начну с себя. У меня есть шоколадка, которую я прятала от гостей. Мы её съедим. И я не буду убирать посуду, пока ты не уйдёшь. Люся засмеялась: — Вот это новость! А твои цветы? — Цветы — они потерпят. Они не в обиде. А вот я, если сейчас не съем шоколадку, точно почувствую себя плоховато так, что придётся вызывать нашатырь. Через час они сидели на кухне, шоколадка была съедена, посуда — гора, и Анна Васильевна смотрела на эту гору с улыбкой. Она чувствовала, что плоховатость уходит, а вместо неё приходит что-то другое — лёгкое, тёплое, как будто внутри у неё кто-то перестал завязывать бантик и просто выдохнул. — А знаешь, — сказала она Люсе, — я поняла, в чём была моя беда. Я была хорошей любовницей не для кого-то, а для самой идеи. Для идеи «надо быть удобной». Но удобная — это та, которую легко бросить. А я теперь буду неудобной. Я буду требовать внимания, буду отказываться от пирогов, если мне не хочется их печь, буду говорить «нет» на «дай, подскажи, помоги». И если я почувствую себя плоховато — я не буду это скрывать. Я буду говорить: «Мне плохо, и это не повод, чтобы вы мне говорили, что я врушка. Это повод, чтобы вы спросили: а что тебе нужно?» — Ну, ты даёшь, — восхищённо сказала Люся. — А что ты сделаешь, если тебе ответят: «А нам всё равно»? — Тогда я почувствую себя плоховато, но уже по-другому — не потому что я плохая, а потому что я хорошая, но не для них. И это нормально. Это даже лучше. Потому что хорошая любовница — это та, кто умеет быть хорошей для себя. Пал Палыч снова просунул голову в дверь, увидел две женщины, шоколадку и гору посуды, покачал головой: — А я думал, вы умираете. А вы тут анархию устраиваете. — Мы устраиваем, Пал Палыч, — ответила Анна Васильевна, — свою личную анархию. И вы знаете, мне от этого даже лучше. Плоховатое чувство ушло. А вместо него пришло хорошее — чувство, что я, наконец, — любовница не для всех, а для одной себя. И это, скажу вам по секрету, самое приятное из всех возможных чувств. — Ну, — сказал Пал Палыч, — раз так, то у меня ещё есть анекдот. Про то, как тёща приходила к зятю, а зять ей говорит: «Вы мне как мама». Тёща ему отвечает: «А ты мне как кошмар». — Он замолчал. — Вот и весь анекдот. А вы смейтесь. Анна Васильевна засмеялась. И почувствовала, что ей уже не плоховато. Ей было хорошо. По-настоящему хорошо. Потому что она перестала быть хорошей для всех и стала хорошей для себя. И это оказалось проще, чем испечь пирог, и вкуснее, чем шоколадка.